facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 9:53
Показать содержимое по тегу: Классическая музыка

Фотограф Saleh RoZati

Заслуженная артистка России, оперная дива, член жюри телевизионного проекта «Большая опера», основатель продюсерского центра MStage в Вене Марина Мещерякова о карьере, судьбе и уроках жизни.

 

Марина, мало кто приглашает на интервью к себе домой, особенно в Вене. Вы же предложили поговорить именно тут. Признаться, меня это удивило…

Мое пролетарское прошлое (смеется) и 16 лет проживания в общежитии рушат все венские традиции. Друзья и знакомые с удовольствием приходят ко мне домой и на завтраки, и на ланчи, и на ужины, останавливаются тут, так у нас заведено.

Одна из Ваших подруг рассказывала, что Вы, еще будучи студенткой, подарили ей глиняную фигурку с надписью «От будущей солистки Большого театра». Вы с самого начала были уверены, что эта сцена будет Вашей?

Наверное, то, что отпускаешь в воздух, возвращается. Большой театр – это как первый поцелуй: навсегда остается в памяти. Никогда не забуду свой приезд в Нью-Йорк. В 93 году мы, будучи уже солистами Большого театра, получали 150 рублей, времена были тяжелые. Когда меня привели в Линкольн-центр, я увидела «Метрополитен-опера» и сказала: «Я буду здесь петь». Не потому, что я такая самоуверенная и настолько любила себя в своем творчестве, но я почувствовала, что это мой дом. Стремление работать в этом театре материализовалась не сразу, через годы: я победила в нескольких конкурсах, продолжала брать уроки, ходила на прослушивания. В 90-е годы это было очень непросто. Когда живешь в общежитии, то мечтаешь о лучших условиях, но свои первые контракты я спускала на обучение: ездила к пианистам, с которыми приходилось заниматься стилем, языком, репертуаром и вообще ментально меняться.

 

Что именно было важно поменять ментально?

Я – исконно русский человек из Волгограда. Мою прабабушку звали Агафья Феоктистовна, бабушку – Марфа Васильевна – это корни, которые уходили в Русь, в Волжскую степь. Для меня Москва казалась потолком достижений. Моя мама работала на фабрике, папа был электриком, но при этом они любили искусство и вкладывали в меня время и деньги. После Училища искусств, которое я окончила как пианистка, мы приехали в Москву поступать на вокальное отделение, не имея ни одного урока по вокалу, то есть что Господь дал, то и было. Мама думала: «Ну что за профессия – певица?», а когда познакомилась с моим педагогом Еленой Ивановной Шумиловой, человеком удивительно скромным во всем: в одежде, в манерах, в поведении, спокойно отпустила. Я окончила консерваторию с красным дипломом и по конкурсу поступила в Большой театр. В 93 году друзья, оказавшись в Нью-Йорке на одной вечеринке, подошли к Личе Альбанезе и дали ей мою кассету. Она послушала и сказала: «Пришлите мне ее сюда». Это был переломный момент для меня, потому что я уже пела в Большом театре весь первый репертуар. Казалось бы, вот она слава! Но я полетела к Личе, не имея в кармане ни одного цента.

Что для Вас стало откровением в Америке?

Я – солистка Большого театра и мне казалось, что сейчас откроются все двери. Вдруг я поняла, что нахожусь на начальном этапе своей жизни и карьеры. Выяснилось, что в мировом репертуаре не нужны ни «Жизнь за царя», ни «Царская невеста» – это все для России. А если хочешь петь в мировых театрах, надо понять, что необходимо на рынке.

Вы прожили у Личи Альбанезе четыре месяца. Как строилось обучение?

Лича не сидела рядом со мной как коуч, все наше обучение было в процессе жизни. Она готовила завтрак, и пока я распевалась у рояля, Лича, слушая меня из другой комнаты, говорила, что не так. Мы ходили по итальянским клубам, она знакомила меня с семьей Тосканини. При своей простоте Лича Альбанезе достигла огромной высоты благодаря таланту и всегда говорила: «Драматизм не в голосе, драматизм в слове».

 

Вас называют вердиевской певицей…

15 партий. У меня было много белькантийской музыки и Верди в том числе. Две оперы, которые прошли красным кумачом по всей моей карьере: «Дон Карлос» Верди и «Норма» Беллини. Для меня стало огромным достижением спеть оперу «Симон Бокканегра» с Клаудио Аббадо на фестивале и затем отправиться с ним в большое турне по Италии. Это был один из серьезных моментов моей карьеры. Вообще в моей жизни были очень необычные контракты: «Вива ля мамма» Доницетти, «Жанна д’Арк», запись «Альзира» Верди, одна из ранних его опер в белькантийском стиле, наверняка многие даже не знают, что это.

Кто для Вас стал любимым партнером по сцене?

Сергей Ларин. Наверное, потому что он – русский человек и с ним всегда было легко общаться. К сожалению, его больше нет с нами. Мы с ним пели и «Дон Карлоса», и «Норму».

Вы много раз выступали на Зальцбургском фестивале. Для любого оперного певца это огромное испытание, потому что там публика не стесняется отпускать «бууу», если артист им не по нраву. У Вас в жизни было это «бууу»?

 Первый раз свое «бууу» я получила, даже не поняв сначала, кому это (смеется). И было это именно на Зальцбургском фестивале в опере «Дон Жуан». Я люблю рассказывать эту историю и совершенно не чувствую себя спевшей плохо. За мной была роль донны Эльвиры, донну Анну исполняла Рене Флеминг, Дона Жуана – Феруччио Фурланетто, Лепорелло – Рене Папе, то есть состав подобрался очень сильный, но постановка была необычной. Я посмотрела на костюм с мехом от Prada, поняла, что изображать Кири Те Канаву я не могу, и сделала из Эльвиры мадам Грицацуеву. В Зальцбург приезжает очень консервативная публика, при этом она понимает, что идет поветрие осовременивания оперы, но воспринять это она не готова. Когда я вышла на поклон, кто-то кричал «Браво!», кто-то просто аплодировал и вдруг два зрителя стали «букать». Я вспомнила историю с Каппуччилли в Венской опере. Он уже был в возрасте, не совсем в форме и в прологе дал огромного «петуха». В зале воцарилась тишина, и тут два дурака сверху закричали «бууу». Каппуччилли взмахнул рукой, как дирижер, когда снимает звук, и выразительно произнес: «Я с вами совершенно согласен, но вы послушайте тех, кто сейчас выйдет!». Таких историй очень много в театральном мире. Когда я рассказала Сереже Ларину, что не могу понять, почему получила свое «бууу», ведь даже критика пришла приличная, он ответил: «Марина, если великую Фрэнни в “Богеме” освистали, что говорить о нас!».

Сложно не принимать такое близко к сердцу.

Сложно, потому что это происходит публично. Начинаешь проживать момент, но со временем понимаешь, что все проходящее, а ты остаешься со своим пением, голосом, видением, с тем, что у тебя заложено Богом и родителями. Нельзя ломаться.

Бэла Руденко, которая очень тепло ко мне относилась, сказала простую вещь: «Вот ты поешь Джульетту. Кто она – девочка в белом платьице? Нет! Ты должна выйти на сцену, у тебя клыки, а на них – кровь твоих соперниц. Только с таким внутренним ощущением первенства нужно петь. И если это есть, ты создашь любой образ». Это правильно! Только с чувством, что ты можешь то, чего не могут другие, есть шанс чего-то добиться. Я проехала весь мир, вспоминая эти слова перед выступлениями.

 

Когда я прихожу в Венскую оперу, у меня возникает ощущение поточного производства. И часто встает вопрос качества спектаклей при том, что «Венская опера» – это бренд.

Так бывает всегда, когда театр репертуарный. Это значит, что есть 50-60 опер, которые нужно прокрутить в течение сезона. Естественно, исчезает качество самого спектакля, ты просто впрыгиваешь в него за два дня, наряжаешься в образ и работаешь с тем, что у тебя заложено внутри. Много раз было, когда на сцене ты в первый раз слышишь оркестр, а надо еще думать о том, куда положить реквизит, в какую сторону сделать шаг. Я не могу передать этот стресс. Мой дебют в любом хорошем театре – это впрыгивание. Судьба давала шанс, а я говорила: «Да!». Мне всегда приходилось доказывать, что я – это я.

 

Когда за плечами огромное количество ролей во всех мировых театрах, когда Вы на обложке главного оперного журнала, когда наконец 24 раза занавес поднимается после «Нормы», потому что зритель не отпускает... В какой момент наступило ощущение «потолка»?

Для меня это было внутреннее падение. Я пела в «Метрополитен-опера» один из любимых спектаклей «Луизу Миллер». Моим партнером был Нил Шикофф, дирижировал Джеймс Ливайн, это был огромный успех. И вдруг я поняла, что сделала все, что умею. У меня было три контракта одновременно и ни минуты времени, чтобы побыть одной, а это очень важно для артиста. Не было уставшего голоса, лишь состояние, когда ты выпотрошен и делаешь все механически.

Но ведь уйти со сцены, когда все еще собираешь сливки своей карьеры, сможет не каждый. Как Вы решились?

Становишься более зрелой. Приезжаешь в один театр, во второй и так много раз, потом наступает момент, когда понимаешь, что жизнь – это не только пение, она сама по себе прекрасна. Мы много общались с Димой Хворостовским об этом. Он говорил мне: «Как ты можешь не петь?». Я отвечала, что всему свое время и уже хочу делать что-то другое. Я с большим уважением отношусь к своим коллегам, поющим до зрелого возраста, но назвать это тем пением, которое было раньше, я не могу. Уходит то, что свойственно молодости, – эластичность связок, амбициозность, желание покорить мир. И ты это видишь уже по тому, как человек выходит на сцену. Не надо забывать, что пение – это все-таки гормональный процесс, особенно у женщин. В 46 лет я узнала, что жду второго ребенка. Беременность, конечно, стала откровением, потому что на несколько лет вперед уже были подписаны контракты, которые пришлось приостановить, но я поняла, что все это неспроста. После родов я попросила полгода, затем год, затем еще полгода, а потом мне уже не захотелось никуда уезжать от сына. Когда ты становишься матерью в 20 лет – это одно чувство: впереди весь мир, все великие театры. Но когда ты все их прошел и не по одному разу, то…

 

Как раз для тех, кто только начинает свою оперную карьеру, есть проект «Большая опера», где Вы были членом жюри. Как Вы относитесь к тому, что это рафинированное искусство превращается в шоу? 

Для многих классика – это люди, живущие в замке из слоновой кости, но мир настолько ушел технологиями вперед, что мы не можем больше так существовать. То, что телевидение завоевало огромную аудиторию и у молодого певца есть шанс одновременно появиться в разных точках мира, – это потрясающе. Конечно, существует масса проектов для шоу-бизнеса, я не большая их сторонница, потому что там, где начинается шоу-бизнес, заканчивается искусство. Но мы живем в такое время, когда без этого «блюда дня» невозможно, и глупо отвергать эту данность. То, что появилась «Большая опера», на мой взгляд, – прорыв.

Вместе в Вами в жюри был и Дмитрий Бертман, основатель театра «Геликон-Опера». Вы много и тепло о нем говорите и знаю, что именно в честь него назвали своего сына.

Дима – мой друг, брат, соратник, ангел-хранитель! Я счастлива, что он всегда и во всем меня поддерживает. Это выдающаяся личность! Он не просто создал уникальный театр, он собрал вокруг себя отзывчивых, добрых, интеллигентных людей. В сегодняшнем злом мире, где каждый вытесняет другого, вдруг появляется оазис нравственных ценностей и хочется дальше что-то делать. Я за то, чтобы хорошие люди объединялись.

 

И Вы решили начать это объединение вокруг собственного продюсерского центра?

Я люблю людей, общение, люблю дарить свою необычность. Владимир Атлантов однажды мне сказал: «Если у тебя есть силы для борьбы, ты будешь бороться, если у тебя есть силы для чего-то другого, ты найдешь это другое». И одним из этих проявлений стал продюсерский центр MStage.

В октябре мы устраиваем выступление Сергея Юрского, он будет читать стихи, затем привезем «Кофейную кантату», которая идет в «Геликон-опере», в декабре ждем Светлану Крючкову, феврале Чулпан Хаматову с постановкой «Уроки музыки» и многое другое. Мне важно выстроить все так, чтобы это было особенно, чтобы каждое представление превратилось в совместное переживание того, что происходит на сцене. Я хочу, чтобы проекты, которые мы делаем, разделялись со мной внутренне и соответствовали моему ощущению мира.

Свой первый «сольник» Никита Мндоянц, пианист и композитор, сыграл в 9 лет. Запись того концерта была выпущена на диске финской компанией. Так начался взлет карьеры «русского вундеркинда», имя которого станет известно всему миру. Никита  Мндоянц - победитель престижных международных конкурсов, открывших ему двери лучших залов всего мира.

«Международная жизнь»: Никита, Вам помогло в карьере то, что Ваши родители музыканты?

Никита  Мндоянц:Мой отец – профессор консерватории, мама – пианистка. Безусловно, то, что я родился в музыкальной семье, помогало и помогает развитию. Когда оказываешься в этой среде, какие-то вещи начинаешь раньше познавать, на подсознательном уровне они лучше усваиваются.

«Международная жизнь»: Многие заслуженные педагоги уверяют, что есть мало детей, которые тянутся к занятиям, обычно это все же инициатива родителей. Как было у Вас?

Никита  Мндоянц:Редко, когда у ребенка, неважно какой степени одарённости, есть тяга к занятиям. Можно сколь угодно  любить музыку, но усидчивость в целом не свойственна детям. Я тоже не был исключением и не очень много занимался, но мои родители все правильно мне преподнесли.

Большой процент успеха в исполнительстве – это ремесло вне зависимости от таланта. Именно оно помогает достичь результатов. Нужно очень грамотно привить ребёнку осознание важности ежедневных занятий, чтобы не оттолкнуть от музыки. Сейчас я понимаю, что могу играть абсолютно разную музыку в разных составах и просто получаю от этого удовольствие.

«Международная жизнь»: А со скольких лет Вы начали заниматься музыкой?

Никита  Мндоянц:Я начал заниматься не в самом раннем возрасте – в шесть лет. Есть множество примеров из азиатских стран, когда детей отдают в музыку с трёх лет. У меня все было довольно стандартно: меня учила бабушка, мамина мама. Она была по образованию виолончелисткой и преподавала мне музыкальную грамоту. Потом я попал в класс к Тамаре Колосс – известному педагогу ЦМШ.

«Международная жизнь»: В какой момент Вы поняли, что музыка – это Ваше?

Никита  Мндоянц:В 4-5 классе. Я с первого класса учился в Центральной музыкальной школе. Там царит такая атмосфера, где дети изначально включены в концертный процесс: есть отчетные выступления и даже с самого раннего возраста бывают концерты в залах Московской консерватории. В результате возникает своего рода зависимость – начинаешь получать удовольствие от концертов, потому что видишь результат собственных усилий и перестаешь смотреть на занятия как на прихоть родителей.

«Международная жизнь»: Плюс конкуренция подогревает азарт…

Никита  Мндоянц:Да, особенно в таких школах, как ЦМШ, Гнесинка. Вкупе это закладывает в сознание ребенка, что он занимается чем-то серьезным.

«Международная жизнь»: Вы несколько лет состоите в Союзе композиторов. Все же не каждый, кто пишет музыку, вступает туда. Чаша весов «композитора» внутри Вас перевешивает «пианиста»?

Никита  Мндоянц:Композиторство, конечно, – очень важная часть моей жизни, но я достаточно трезво к ней подхожу. Я не люблю слово «профессия» по отношению к ней, скорее, это призвание, в отличие от исполнительства. Если бы Вы спросили года два назад, возможно, я бы сказал, что хотел бы переключиться на композицию. Когда учишься в консерватории, вдохновляешься этой атмосферой, свободой творчества, начинаешь искать новые пути, а в дальнейшем спускаешься на землю, открываешь для себя еще больше музыки, написанной до тебя. Этот груз шедевров давит. Тогда понимаешь, насколько сложно достичь тех же вершин. Тем не менее есть определенное удовольствие, когда слушаешь свое произведение, исполненное другими музыкантами.

«Международная жизнь»: То есть Вы боитесь не написать шедевр?

Никита  Мндоянц:Уже нет того отношения к композиторам, которое было еще полвека назад, когда их считали ходячими легендами, даже нет личностей такого масштаба. Произошло измельчание. Сейчас композитор – это локальная персона. Еще два века назад в одном лице был исполнитель, композитор, дирижер, сейчас если две профессии соединять, то это уже нечто из ряда вон выходящее. Мне везет с друзьями, коллегами, которые заинтересованы в том, чтобы сыграть новую музыку. Они часто обращаются ко мне с просьбой что-то написать. Это с одной стороны – стимул, с другой – мне приятно, что к моей музыке есть интерес у разных людей, в том числе у профессионалов. У меня возникает ответная реакция – желание сочинять вне зависимости от масштабов и собственных амбиций.

«Международная жизнь»: Вы советуетесь с исполнителями, как нужно интерпретировать Вашу музыку или отдаете им на откуп?

Никита  Мндоянц:Очень важен репетиционный процесс, особенно, когда дело касается премьеры. Если получается не так, как я задумал, в большинстве случаев в этом есть моя вина, потому что я что-то неправильно зафиксировал. Музыканты в основном очень ответственно подходят к нотному тексту, и при условии, что они сохраняют основополагающие моменты и привносят свое видение в рамках темпа, динамики и пр., я всегда только «за» такую свободу. А вообще мне везло с исполнителями, особенно связанными с музыкой, которую я пишу для других инструментов. Для меня это очень ответственно, потому что мой родной инструмент – рояль. Все остальные я знаю скорее теоретически, например, понимаю специфику той же трубы, так как мой дедушка был трубачом. Когда учишься в консерватории на композиторском факультете, приходит опыт, но все равно остается скованность, поэтому нужно советоваться с исполнителями – иногда они дают очень дельные советы.

«Международная жизнь»: Вы сами часто играете музыку мировых современных композиторов, как вообще оцениваете ее?

Никита  Мндоянц:Мы все имеем достаточно специфическое восприятие своих коллег. Я стараюсь абстрагироваться от того, когда написано произведение. Конечно, сказываются личностные качества и время, в которое жил композитор, но лучше исходить непосредственно из музыки. Самое главное в искусстве – это искренность высказывания.

«Международная жизнь»: Я видела, как после концерта Вас благодарил ребенок, как Вас это тронуло. Отзывы от непрофессионалов (назовем это так) Вам важны?

Никита  Мндоянц:Отчасти это важно. Детей не обманешь. Иногда полезнее слышать реакцию от людей, которые еще не научились льстить. Они даже могут ничего не говорить, лишь факт того, что в зале сидят дети и вдруг перестают шуршать… Ты ощущаешь эту тишину и понимаешь, что смог удержать внимание, что тебя интересно слушать. Или, как часто бывает в маленьких российских городах, где классическая музыка – редкий гость, где стоит разбитый инструмент, например «Красный октябрь». Ты начинаешь бороться с этим корытом, пытаться извлечь благородный звук и играть серьезную программу. Если при этих обстоятельствах зрители начинают с интересом тебя слушать, это сигнал. Всегда надо играть с ощущением, что выходишь на сцену Берлинской филармонии.

«Международная жизнь»: К слову о Берлинской филармонии, если говорить о европейских слушателях, они довольно осторожно относятся к новым музыкантам. Но когда принимают, уже вряд ли отпустят. Есть ли какие-то тонкости, которые помогают одержать эту победу над слушателем?

Никита  Мндоянц:Всегда должен быть баланс. Есть такие сочинения, которые заводят, тот же финал Сонаты №7 Прокофьева. При добротном исполнении он действует на физиологическом уровне и чаще всего вызывает восторг. Моя задача в сложных сочинениях, которые не имеют однозначного восприятия и требуют вдумчивости, соучастия слушателя, – удержать внимание. Когда у публики возникает ощущение досказанности, целостности, это всегда чувствуется.

«Международная жизнь»: Вы достаточно сдержаны в плане эмоций за роялем, в отличие от многих Ваших коллег…

Никита  Мндоянц:Думаю, что в жизни я еще более сдержанный. Я – не сторонник внешних эффектов за инструментом, никогда не был к этому склонен, а сейчас подхожу осознанно. Энергию лучше сгустить, направить в звук. Все зависит от того, что играешь. Понятно, в барочной музыке по определению все будет строже в плане телодвижений и эмоций. Если твое исполнение воспринимается в наушниках так же эмоционально, как и в реальности с картинкой, тогда ты все делаешь правильно. Очень часто визуальный ряд может перекрывать впечатление от чистого звука.

«Международная жизнь»: У Вас плотный гастрольный график  –  от российских глубинок до ведущих европейских залов. Вы чувствуете различия в публике?

Никита  Мндоянц:Безусловно, различия есть. Российская публика отличается взыскательностью и глубиной проникновения в музыкальный материал. Это всегда высокая планка и ответственность для любого исполнителя, поэтому так важно получить признание именно тут. Во Франции и Германии, где я часто выступаю, тоже очень эрудированная публика, которая приходит на концерт с большим пониманием. У российского слушателя – более эмоциональная шкала приятия или неприятия музыканта, в Европе – она усредненная, кажется, что нет ни провалов, ни чрезмерного превозношения. Это, пожалуй, единственное отличие. В Америке, если речь идет о маленьких городах, – все немного по-другому. Там люди больше реагируют на эффектные вещи и в основном восторженно принимают исполнителя. Нет избирательности, но при этом всегда царят душевная атмосфера и ощущение благодарности зрителя. Это очень важно для музыканта.

«Международная жизнь»: Понятно, что любой конкурс – это шанс быть замеченным ведущими менеджерами. Что изменила победа в Международном конкурсе пианистов в Кливленде в Вашей жизни?

Никита  Мндоянц:В реалиях сегодняшнего дня конкурс за редким исключением – единственный вариант выхода на международную площадку. Это самый доступный способ наладить контакты с различными агентами, менеджерами, организациями. Конечно, все зависит от статуса конкурса, от того, насколько он значим в международной музыкальной жизни. «Кливленд», победителем которого я стал в 2016 году, имеет очень большой вес во всем мире. После него у меня в разы увеличилось количество предложений, во-первых, в США, где организатор конкурса выполняет роль американского агента. Все это оказало влияние и на Московскую филармонию, и на филармонии других городов России, и на концертных директоров, дирижеров. Это также поспособствовало тому, что меня стали чаще приглашать и европейские концертные организации.

«Международная жизнь»: Не могу не спросить о выступлении в Карнеги-холле, которое Вы получили в качестве приза за победу в конкурсе. Что чувствует музыкант, впервые сыгравший на этой сцене?

Никита  Мндоянц:У крупных американских конкурсов есть традиция – делать громкий американский дебют на серьезной мировой площадке. Для меня был очень важен тот концерт, вообще для любого музыканта сыграть на сцене Карнеги-холла – это знаковое событие. После выступления необходимо получить хорошую рецензию. В трех видных изданиях вышли положительные отзывы о моем дебюте. Такая комбинация (концерт плюс рецензии) дает огромный толчок в дальнейшем развитии карьеры. Весь прошлый сезон для меня был наполнен выступлениями в крупных залах, я также играл первый полноформатный сольный концерт в Большом зале Московской консерватории. Эта сцена по значимости эквивалентна Карнеги-холлу для каждого музыканта, а для человека, который вырос и учился в Москве, – редкая и почетная возможность. Затем были сольные концерты в крупных европейских залах Брюсселя, Люксембурга, Парижа. Такие серии играют большую роль в становлении музыканта.

«Международная жизнь»: Вы сейчас на пике своей исполнительской карьеры. А что дальше?

Никита  Мндоянц:Говорить отдельно от музыки – сложно, это стиль жизни. Мечтаю делать то, что люблю. Я не склонен формулировать мечту, например, сыграть с крутым оркестром, купить замок в Нормандии или что-то еще, – это сразу сужает рамки. Я верю в случай, ведь никогда не знаешь, как какая-то встреча может все поменять. Практически все, что происходит в жизни, – результат спланированной до тебя цепочки. Без одних событий, встреч не состоятся другие. Я всегда благодарю судьбу за все, что случилось в моей жизни!