facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 9:00
Каринэ Арутюнян

Каринэ Арутюнян

Фото: Никита Геркусов (c)

В венском «Концертхаусе» в честь Дня России состоялся показ литературно-музыкальной композиции «Евгений Онегин» в авторской версии Юрия Башмета. За музыкальное сопровождение отвечал Государственный симфонический оркестр «Новая Россия», главные партии исполняли солисты Большого театра: Игорь Головатенко/Онегин, Жаля Исмаилова/Татьяна, Сергей Бабченко/Ленский, Карина Хэрунц/Ольга и Олег Цыбулько/Гремин, а авторский текст читали Константин Хабенский и Ольга Литвинова.

Маэстро Башмет задумал оживить на сцене атмосферу XIX века. В постановке сплелись главы романа «Евгений Онегин» и одноименная опера Петра Ильича Чайковского. «Нам хотелось через такое единение подчеркнуть всю красоту музыки Чайковского и проникновенность текста Пушкина», – отметил Юрий Башмет.  Такой синтез, по его словам, потребовал много работы, но, возможно, именно благодаря этой версии опера станет ближе тем, кто никогда раньше ее не слушал. Здесь традиции русской музыки и поэзии объединились с современной подачей, что всегда рискованно. Но венская публика, избалованная и оперой, и поэзией, отреагировала долгими овациями. Константин Хабенский обозначил все происходящее на сцене как интеллигентное хулиганство и добавил: «В Вене – хороший зритель, он знает, на что идет, а это очень важно». За несколько часов до показа он встретился с учениками образовательных центров в салоне отеля «Империал», подписал для них книги («Евгений Онегин», что символично!) и ответил на несколько вопросов.

- В последнее время Вас всё чаще можно увидеть в неклассических постановках, например, «Евгений Онегин» в версии Юрия Башмета или «БеспринцЫпные чтения» с Александром Цыпкиным. Это попытка расширить свою аудиторию или все же открыть что-то новое в себе?

- Это не заказ продюсера или прокатчика, я делаю то, что мне интересно. Цыпкин или Пушкин… Одного Александра мы знаем очень хорошо, а другого, надеюсь, узнаем когда-нибудь. С Пушкиным – всегда счастье работать, тянуться к нему, с Цыпкиным – всегда одно удовольствие.

Когда мы начинали, в зрительном зале было 50 человек. Мы попробовали, проверили и получили ответ. Что 50 человек, что 2500 – реакция примерно одинаковая. Это не погоня за огромным залом, наоборот: большой зал для некоторых постановок неприемлем.

- В последнее время всё популярнее становятся трансляции спектаклей. Это перспективно?

- Театр – это живая энергия. Ее нельзя транслировать и выставлять на поток. Театральная энергия на 90-95% не считывается пленкой, это доказано. МХТ, «Современник» транслируют свои спектакли.  Для кинотеатров, которые предлагают свои экраны для онлайн-показов, – это имиджевая история, а не прибыльное дело. Я не считаю, что нужно вгонять театр в рамки, масштабировать и популяризировать его.

- Сколько спектаклей в течение месяца Вы можете сыграть?

- Все зависит от постановки. Я думаю, что могу сыграть спектакль «Контрабас» два раза подряд с паузой в один день. Мне нужно время для того, чтобы восстановиться. Я могу сыграть и пять раз подряд, но для этого надо будет экономить силы в процессе, и тогда будет пять очень плохих спектаклей. Просто нужно выбирать, что ты хочешь: сыграть так, как считаешь нужным и правильным, или заработать денег.

- Чем нельзя платить за успех?

- Халтурой. Любой зрительский успех нужно подкреплять работой, а не дальнейшим его использованием. К дураку успех приходит с двух сторон, причем моментально: с его стороны и со стороны зрителя. К рабочим людям, а я считаю себя рабочим человеком, он приходит с одной стороны. Это интерес зрителей, прессы и т.д. Я, понимая, что на меня обращено пристальное внимание, продолжаю работать по своей профессии, пытаюсь найти новые ходы-выходы для того, чтобы не обозначаться только в формате вазочки с розовыми цветочками (указывает на стоящую на столе вазу с цветами), я ищу другие цвета и другие формы ваз.

- Вы состоялись как актер, теперь и как режиссер, в каком амплуа Вы еще предстанете перед зрителем?

- Я еще неплохой полотёр (смеется). Когда я был студентом, подрабатывал ночным полотёром, очень неплохо получалось! Я по профессии – актер, не режиссер. «Собибор» – это о накопившихся амбициях, которые нужно было выплеснуть. К сожалению, редко в моей жизни попадались хорошие режиссеры, многое приходилось делать самому. Но говорить о том, что я реализовался как актер, как режиссер, не могу: это поиски, попытки. Если считаешь, что реализовался, то всё – уже не нужно ничего делать. Мне предлагают писать мемуары: “Моя жизнь в искусстве”, “О том, как я оставил свой след в истории” (смеется)… Нет, я считаю, что нужно еще поработать.

 

Благодарим за помощь в организации встречи Наталью Хабенскую.

Фотограф Saleh RoZati

Заслуженная артистка России, оперная дива, член жюри телевизионного проекта «Большая опера», основатель продюсерского центра MStage в Вене Марина Мещерякова о карьере, судьбе и уроках жизни.

 

Марина, мало кто приглашает на интервью к себе домой, особенно в Вене. Вы же предложили поговорить именно тут. Признаться, меня это удивило…

Мое пролетарское прошлое (смеется) и 16 лет проживания в общежитии рушат все венские традиции. Друзья и знакомые с удовольствием приходят ко мне домой и на завтраки, и на ланчи, и на ужины, останавливаются тут, так у нас заведено.

Одна из Ваших подруг рассказывала, что Вы, еще будучи студенткой, подарили ей глиняную фигурку с надписью «От будущей солистки Большого театра». Вы с самого начала были уверены, что эта сцена будет Вашей?

Наверное, то, что отпускаешь в воздух, возвращается. Большой театр – это как первый поцелуй: навсегда остается в памяти. Никогда не забуду свой приезд в Нью-Йорк. В 93 году мы, будучи уже солистами Большого театра, получали 150 рублей, времена были тяжелые. Когда меня привели в Линкольн-центр, я увидела «Метрополитен-опера» и сказала: «Я буду здесь петь». Не потому, что я такая самоуверенная и настолько любила себя в своем творчестве, но я почувствовала, что это мой дом. Стремление работать в этом театре материализовалась не сразу, через годы: я победила в нескольких конкурсах, продолжала брать уроки, ходила на прослушивания. В 90-е годы это было очень непросто. Когда живешь в общежитии, то мечтаешь о лучших условиях, но свои первые контракты я спускала на обучение: ездила к пианистам, с которыми приходилось заниматься стилем, языком, репертуаром и вообще ментально меняться.

 

Что именно было важно поменять ментально?

Я – исконно русский человек из Волгограда. Мою прабабушку звали Агафья Феоктистовна, бабушку – Марфа Васильевна – это корни, которые уходили в Русь, в Волжскую степь. Для меня Москва казалась потолком достижений. Моя мама работала на фабрике, папа был электриком, но при этом они любили искусство и вкладывали в меня время и деньги. После Училища искусств, которое я окончила как пианистка, мы приехали в Москву поступать на вокальное отделение, не имея ни одного урока по вокалу, то есть что Господь дал, то и было. Мама думала: «Ну что за профессия – певица?», а когда познакомилась с моим педагогом Еленой Ивановной Шумиловой, человеком удивительно скромным во всем: в одежде, в манерах, в поведении, спокойно отпустила. Я окончила консерваторию с красным дипломом и по конкурсу поступила в Большой театр. В 93 году друзья, оказавшись в Нью-Йорке на одной вечеринке, подошли к Личе Альбанезе и дали ей мою кассету. Она послушала и сказала: «Пришлите мне ее сюда». Это был переломный момент для меня, потому что я уже пела в Большом театре весь первый репертуар. Казалось бы, вот она слава! Но я полетела к Личе, не имея в кармане ни одного цента.

Что для Вас стало откровением в Америке?

Я – солистка Большого театра и мне казалось, что сейчас откроются все двери. Вдруг я поняла, что нахожусь на начальном этапе своей жизни и карьеры. Выяснилось, что в мировом репертуаре не нужны ни «Жизнь за царя», ни «Царская невеста» – это все для России. А если хочешь петь в мировых театрах, надо понять, что необходимо на рынке.

Вы прожили у Личи Альбанезе четыре месяца. Как строилось обучение?

Лича не сидела рядом со мной как коуч, все наше обучение было в процессе жизни. Она готовила завтрак, и пока я распевалась у рояля, Лича, слушая меня из другой комнаты, говорила, что не так. Мы ходили по итальянским клубам, она знакомила меня с семьей Тосканини. При своей простоте Лича Альбанезе достигла огромной высоты благодаря таланту и всегда говорила: «Драматизм не в голосе, драматизм в слове».

 

Вас называют вердиевской певицей…

15 партий. У меня было много белькантийской музыки и Верди в том числе. Две оперы, которые прошли красным кумачом по всей моей карьере: «Дон Карлос» Верди и «Норма» Беллини. Для меня стало огромным достижением спеть оперу «Симон Бокканегра» с Клаудио Аббадо на фестивале и затем отправиться с ним в большое турне по Италии. Это был один из серьезных моментов моей карьеры. Вообще в моей жизни были очень необычные контракты: «Вива ля мамма» Доницетти, «Жанна д’Арк», запись «Альзира» Верди, одна из ранних его опер в белькантийском стиле, наверняка многие даже не знают, что это.

Кто для Вас стал любимым партнером по сцене?

Сергей Ларин. Наверное, потому что он – русский человек и с ним всегда было легко общаться. К сожалению, его больше нет с нами. Мы с ним пели и «Дон Карлоса», и «Норму».

Вы много раз выступали на Зальцбургском фестивале. Для любого оперного певца это огромное испытание, потому что там публика не стесняется отпускать «бууу», если артист им не по нраву. У Вас в жизни было это «бууу»?

 Первый раз свое «бууу» я получила, даже не поняв сначала, кому это (смеется). И было это именно на Зальцбургском фестивале в опере «Дон Жуан». Я люблю рассказывать эту историю и совершенно не чувствую себя спевшей плохо. За мной была роль донны Эльвиры, донну Анну исполняла Рене Флеминг, Дона Жуана – Феруччио Фурланетто, Лепорелло – Рене Папе, то есть состав подобрался очень сильный, но постановка была необычной. Я посмотрела на костюм с мехом от Prada, поняла, что изображать Кири Те Канаву я не могу, и сделала из Эльвиры мадам Грицацуеву. В Зальцбург приезжает очень консервативная публика, при этом она понимает, что идет поветрие осовременивания оперы, но воспринять это она не готова. Когда я вышла на поклон, кто-то кричал «Браво!», кто-то просто аплодировал и вдруг два зрителя стали «букать». Я вспомнила историю с Каппуччилли в Венской опере. Он уже был в возрасте, не совсем в форме и в прологе дал огромного «петуха». В зале воцарилась тишина, и тут два дурака сверху закричали «бууу». Каппуччилли взмахнул рукой, как дирижер, когда снимает звук, и выразительно произнес: «Я с вами совершенно согласен, но вы послушайте тех, кто сейчас выйдет!». Таких историй очень много в театральном мире. Когда я рассказала Сереже Ларину, что не могу понять, почему получила свое «бууу», ведь даже критика пришла приличная, он ответил: «Марина, если великую Фрэнни в “Богеме” освистали, что говорить о нас!».

Сложно не принимать такое близко к сердцу.

Сложно, потому что это происходит публично. Начинаешь проживать момент, но со временем понимаешь, что все проходящее, а ты остаешься со своим пением, голосом, видением, с тем, что у тебя заложено Богом и родителями. Нельзя ломаться.

Бэла Руденко, которая очень тепло ко мне относилась, сказала простую вещь: «Вот ты поешь Джульетту. Кто она – девочка в белом платьице? Нет! Ты должна выйти на сцену, у тебя клыки, а на них – кровь твоих соперниц. Только с таким внутренним ощущением первенства нужно петь. И если это есть, ты создашь любой образ». Это правильно! Только с чувством, что ты можешь то, чего не могут другие, есть шанс чего-то добиться. Я проехала весь мир, вспоминая эти слова перед выступлениями.

 

Когда я прихожу в Венскую оперу, у меня возникает ощущение поточного производства. И часто встает вопрос качества спектаклей при том, что «Венская опера» – это бренд.

Так бывает всегда, когда театр репертуарный. Это значит, что есть 50-60 опер, которые нужно прокрутить в течение сезона. Естественно, исчезает качество самого спектакля, ты просто впрыгиваешь в него за два дня, наряжаешься в образ и работаешь с тем, что у тебя заложено внутри. Много раз было, когда на сцене ты в первый раз слышишь оркестр, а надо еще думать о том, куда положить реквизит, в какую сторону сделать шаг. Я не могу передать этот стресс. Мой дебют в любом хорошем театре – это впрыгивание. Судьба давала шанс, а я говорила: «Да!». Мне всегда приходилось доказывать, что я – это я.

 

Когда за плечами огромное количество ролей во всех мировых театрах, когда Вы на обложке главного оперного журнала, когда наконец 24 раза занавес поднимается после «Нормы», потому что зритель не отпускает... В какой момент наступило ощущение «потолка»?

Для меня это было внутреннее падение. Я пела в «Метрополитен-опера» один из любимых спектаклей «Луизу Миллер». Моим партнером был Нил Шикофф, дирижировал Джеймс Ливайн, это был огромный успех. И вдруг я поняла, что сделала все, что умею. У меня было три контракта одновременно и ни минуты времени, чтобы побыть одной, а это очень важно для артиста. Не было уставшего голоса, лишь состояние, когда ты выпотрошен и делаешь все механически.

Но ведь уйти со сцены, когда все еще собираешь сливки своей карьеры, сможет не каждый. Как Вы решились?

Становишься более зрелой. Приезжаешь в один театр, во второй и так много раз, потом наступает момент, когда понимаешь, что жизнь – это не только пение, она сама по себе прекрасна. Мы много общались с Димой Хворостовским об этом. Он говорил мне: «Как ты можешь не петь?». Я отвечала, что всему свое время и уже хочу делать что-то другое. Я с большим уважением отношусь к своим коллегам, поющим до зрелого возраста, но назвать это тем пением, которое было раньше, я не могу. Уходит то, что свойственно молодости, – эластичность связок, амбициозность, желание покорить мир. И ты это видишь уже по тому, как человек выходит на сцену. Не надо забывать, что пение – это все-таки гормональный процесс, особенно у женщин. В 46 лет я узнала, что жду второго ребенка. Беременность, конечно, стала откровением, потому что на несколько лет вперед уже были подписаны контракты, которые пришлось приостановить, но я поняла, что все это неспроста. После родов я попросила полгода, затем год, затем еще полгода, а потом мне уже не захотелось никуда уезжать от сына. Когда ты становишься матерью в 20 лет – это одно чувство: впереди весь мир, все великие театры. Но когда ты все их прошел и не по одному разу, то…

 

Как раз для тех, кто только начинает свою оперную карьеру, есть проект «Большая опера», где Вы были членом жюри. Как Вы относитесь к тому, что это рафинированное искусство превращается в шоу? 

Для многих классика – это люди, живущие в замке из слоновой кости, но мир настолько ушел технологиями вперед, что мы не можем больше так существовать. То, что телевидение завоевало огромную аудиторию и у молодого певца есть шанс одновременно появиться в разных точках мира, – это потрясающе. Конечно, существует масса проектов для шоу-бизнеса, я не большая их сторонница, потому что там, где начинается шоу-бизнес, заканчивается искусство. Но мы живем в такое время, когда без этого «блюда дня» невозможно, и глупо отвергать эту данность. То, что появилась «Большая опера», на мой взгляд, – прорыв.

Вместе в Вами в жюри был и Дмитрий Бертман, основатель театра «Геликон-Опера». Вы много и тепло о нем говорите и знаю, что именно в честь него назвали своего сына.

Дима – мой друг, брат, соратник, ангел-хранитель! Я счастлива, что он всегда и во всем меня поддерживает. Это выдающаяся личность! Он не просто создал уникальный театр, он собрал вокруг себя отзывчивых, добрых, интеллигентных людей. В сегодняшнем злом мире, где каждый вытесняет другого, вдруг появляется оазис нравственных ценностей и хочется дальше что-то делать. Я за то, чтобы хорошие люди объединялись.

 

И Вы решили начать это объединение вокруг собственного продюсерского центра?

Я люблю людей, общение, люблю дарить свою необычность. Владимир Атлантов однажды мне сказал: «Если у тебя есть силы для борьбы, ты будешь бороться, если у тебя есть силы для чего-то другого, ты найдешь это другое». И одним из этих проявлений стал продюсерский центр MStage.

В октябре мы устраиваем выступление Сергея Юрского, он будет читать стихи, затем привезем «Кофейную кантату», которая идет в «Геликон-опере», в декабре ждем Светлану Крючкову, феврале Чулпан Хаматову с постановкой «Уроки музыки» и многое другое. Мне важно выстроить все так, чтобы это было особенно, чтобы каждое представление превратилось в совместное переживание того, что происходит на сцене. Я хочу, чтобы проекты, которые мы делаем, разделялись со мной внутренне и соответствовали моему ощущению мира.

Три кита Виктора Сухорукова

Суббота, 28 Апрель 2018 15:55

Его звание «Народный артист России» не формальная отметка заслуг в искусстве: вряд ли найдется в России человек, не знающий Виктора Сухорукова. Он потому и народный, что, играя роль, становится очень близким каждому, кто за ним наблюдает.

Журналисты очень любят Вас. Но Вы как-то сказали: «Они режиссируют мою исповедь, они корректируют мою правду». Какое у Вас отношение к ним?

Я к журналистам отношусь очень доброжелательно. Понимаю, что это их служба, и стараюсь соответствовать. То есть у меня есть мое предназначение, у вас – свое предназначение. Когда я что-то произношу, это уже моя правда и не надо ее исправлять, понимаете? А у пишущих людей есть такое свойство – добавлять, исправлять, корректировать. Лучше не бери, лучше не разговаривай, потому что мои ошибки – это мои ошибки и надо относиться к ним, как к сухоруковской речи, к сухоруковской мысли, а не просто «у меня формат – не формат, тут надо подрезать, добавить, убавить». В желтой прессе, к сожалению, – неисправимые врунишки, им мало правды, даже если она яркая, жареная. Даже если она обжигающая. Нет, они все время что-то добавляют, и такое, что аж оторопь берет! Думаешь, ну откуда это?

Например?

Одна газета написала, что, когда я возвращался из театра, меня покусала собака, потом отвезли на скорой, делали сорок уколов, и я потребовал эту собачку обезглавить. Ну ни одного слова правды! Тогда я задаю вопрос: а зачем? Ты что, заработал себе на проездной на метро? Я этого не понимаю. Поверьте, я отдаю себе отчет в том, что нужен сюжет, острота разговора, какая-то актуальность, и я пытаюсь всё это дать. Либо третье: надо сговариваться вместе и сочинять историю. Но есть, есть пишущие люди, которые самовольничают. Бог им судья!

Не хотела затевать разговор про фильм «Брат», но…

Не избежать!

Как не стать заложником роли, учитывая, что потом Вы сыграли еще нескольких бандитов?

Не стать, потому что я – игрок. Игра подразумевает ясный ум, холодное сердце, жёсткий расчет. Это профессия. Заложником можно быть там, где ты безволен, где от тебя ничего не зависит. Я все контролирую, и как только перестану контролировать, везите меня в сумасшедший дом.

Есть ряд режиссеров, с которыми Вы согласились работать только потому, что к ним прикоснулся Балабанов. И даже снялись в сериале…

Это Игорь Волошин «Физрук», которого погладил по плечу Балабанов. Я ему поверил и разочарован.

Разочарованы ролью?

Я разочарован сериалом, это не мой формат. То, что я увидел, мне показалось скучным, неинтересным и даже вредным.

Почему?

Пустышка! Нет там ни пользы, ни радости, ни какой-то здоровой эмоции. Тыр-пыр, тыр-пыр, ква-ква-ква и все.

Получается, есть роли, о которых Вы жалеете?

Да, много, не хочу говорить. Ну зачем я буду ругать самого себя. Такие есть, но на этот вопрос можно сказать «лучше о них не вспоминать».

Кого из людей в своей жизни, кроме Балабанова, Вы могли бы назвать поворотными в судьбе?

Я думаю, поворотным даже Балабанов не стал, просто он сделал фильмы «Брат» и «Брат 2». Cам того не ведал, что они станут настолько популярны, что уже новое поколение людей будет их смотреть и хвалить. Нет, это не поворот судьбы, это очередная моя ступенька в жизни. Леша это писал специально для меня, и мы уже были знакомы. А вот судьбы поворачивают совсем в других ситуациях, например, когда меня приняли в институт – это поворот судьбы, когда меня Петр Фоменко взял в «Театр комедии» в Ленинграде – это поворот судьбы, когда меня изгоняет Губанов из театра по статье за пьянку – это поворот судьбы, когда меня возвращает обратно под купол искусства неизвестная никому Ирина Стручкова-Жукова и Геннадий Егоров меня принимает в Театр Ленинского комсомола (ныне «Балтийский дом») – вот они и есть судьбоносные люди, которых можно назвать светочами. Я считаю, что кино или успех какой-то роли не могут быть поворотными. Мы же с Балабановым расстались после «Жмурок» и больше никогда не встречались, никогда до самой смерти, а в это время у меня были такие режиссеры, что их можно назвать моими монастырями: Лунгин, Мельников, Говорухин, Панфилов. Это и «Остров», и «Бедный, бедный Павел»...

И даже фильм о Мандельштаме «Сохрани мою речь навсегда», который по сути и не фильм в традиционном его понимании, – не поворот?

Роман Либеров предложил мне сыграть, именно сыграть, не появляясь на экране. Это катарсис и опять не поворот судьбы. Это явление в моей жизни, чудо. Я-то остался тем же, только теперь в моем арсенале есть такая работа, которой я горжусь. Правда, пока премии ни одной не получил, а роль тяжелая.

Вспоминая, как Вы читали в фильме стихи «Эривань, Эривань…» из цикла про Армению, не могу не спросить про Енгибарова. Знаю, что его творчество сыграло важную роль в Вашей истории.

Вот жизнь прошла, а я могу вернуться к памяти об этом человеке уже с другими мыслями. Там он был для меня клоун, но я не понимал, почему я в него влюбился. А ведь были Олег Попов, Юрий Никулин, Карандаш… Сегодня, уже пожив, устав от жизни, когда набрался опыта, профессионализма, я вдруг понимаю, почему был влюблен именно в Леонида Енгибарова. Он был в сюжете, и не просто клоуном, а образом, печальным образом. Немного громкие слова и, может, демагогично звучит, но Енгибаров не был смешителем. Он рассказывал судьбу человека в каждом своем номере. Он - гений. Честно говоря, мне так хотелось быть похожим на него.

Цитирую Вас: «Я отмахиваюсь от пессимизма, от оппозиции, от людей, сопротивляющихся тому, что происходит вокруг. От людей спорящих». Это от боязни конфликтов или от нежелания себя растрачивать? 

Нет, я слишком долго живу. Я прошел сквозь сито не только красивой жизни, но и ошибок, и заблуждений, которые сочиняли вот эти дискуссии, вот эти борьбы, эти оппозиционные силы. Когда люди сталкивали друг друга, сталкивались сами, мутили, что-то закручивали, потом бросали весь этот хлам и уходили в разные стороны. Мы, а я и есть народ или часть народа, этот хлам разгребаем. Понимаете, одно дело – спорить с чертежами в руках, с конкретными задачами, объяснимыми, убедительными, другое – просто говорить «ты – плохой, а я – хороший». К сожалению, у нас огромное количество людей, которые дымят безо всякого огня. Чадят, задохнуться можно! Со всех сторон, не только со стороны власти. Демагогии много, она губительна, а потом… у меня же есть Родина и я ею дорожу. Я всегда слушаю тот или иной спор, оборачиваюсь назад на свою Родину и смотрю, а полезно ей это или не полезно.

Вы смогли бы жить в другой стране?

Нет. Я уже это понял, поездив. Хотя я обожаю мир и вообще считаю, что если человек родился, он заслужил возможность путешествовать и выбирать. Но! У вас может быть в жизни быть три страны, но три Родины не бывает. Родина – одна и вы либо ее сохраняете для себя в себе на все времена до конца жизни, либо вы от нее отказываетесь, вот и всё. А просто иметь Родину, но не думать о ней, игнорировать – так не получится.

Кино или театр?

Там, где любят, там, где зовут.

А если любят и там, и там?

Так не бывает, но если Вы мне предлагаете выбор, я выберу театр. Почему?

Потому что невозможно смонтировать и все это живая эмоция?

Живые зрители. Вот смотрите, кино – это производство. Я перед камерой, прожектора, машина крутится, потом я ухожу из павильона, остается режиссер, еще неизвестное количество людей монтируют – они все делают без меня. То есть я – хозяин себя только пока я на съемках, на площадке, потом я ухожу и все остальное сочиняется без меня. И что там сделает режиссер, я не знаю. Когда наступает время премьеры фильма, я могу увидеть на экране совсем не то, над чем работал. Там царствуют режиссер и продюсер. В театре хозяин – я. Всего себя, всего целиком, до гола, без остатка. Я и режиссер, и царь, и бог на сцене, но самое главное – зритель сию минуту со мной, я знаю, перед кем совершаю действо, ошибки и чудеса, которые возникают. Всё сию минуту, сейчас только для этих людей. Это катарсис, это такое наслаждение! Наступает время проката кино, в зрительном зале могут быть 15 человек. Я понимаю, что этих залов много по всей стране, но тем не менее я не ведаю, сколько человек увидят картину. Может быть, действительно миллионы людей, но за какой-то период времени. Каждый вечер, когда я выхожу на сцену театра, 800, 1000, 1200 мест – все забито сейчас, в эту минуту. Они все мои, со мной, а я – с ними.  Театр и кино – настолько разные миры, настолько разные состояния, что и сравнивать-то не следует, но если говорить, где мне сегодня здоровее, то, конечно, в театре. Я заканчиваю свою большую, тяжелую, потную работу и публика взрывается аплодисментами, и я эти аплодисменты впитываю в себя как здоровье, как счастье, как чудо, как награду и уношу с собой вместе с цветами. В кино этого может не случиться.

Театр изменился за последние годы?

Конечно, изменился, он стал разнообразнее. Это зависит, как ни странно, от развития страны. Немножко политически звучит, но именно от того, как живет страна, так живет и театр.

У нас в России сегодня театр с великим разнообразием, то есть на любой вкус и цвет. В данном случае я сторонник консервативного традиционного театра, но в свою академическую школу, которую мне дали учителя 40 лет назад, я привношу и экспериментаторство, и затейность, и фантазии, и новшества, и, конечно, свои ошибки. Я сочиняю свой театр для себя, внутри себя, для своей публики и, выходя, казалось бы, по известным канонам на сцену, конечно, я привношу и что-то свое, что свойственно только мне, что принадлежит только Сухорукову. В этом есть, может быть, уникальность личности-актера. Когда я работаю по определенным шаблонам, лекалам, я вдруг делаю то, чему не учат в школе. Я – не сторонник разделения «Вот это новый театр, это авангардный, это консервативный, а это нафталинный» – категорически не согласен.

Но есть же, например, Юрий Бутусов…

Это его стиль, его метода, его почерк, его характер, черт возьми! Он так видит. А я вижу по-другому, но мы все равно видим мир. Мы делаем театр на этой земле с этими людьми. С приспособлениями, которые существуют под рукой. Просто кто-то придумал вот такой изобразительный ряд, вот такой образ. Поверьте мне, и в одетом виде можно быть голым.

Играть на российской сцене и вне ее это большая разница?

Даже внутри страны, в России, когда мы выезжаем в регионы, как принято говорить у нас, появляются новые реакции. Это радует, значит зрители нашли, увидели и услышали то, что не услышали в Москве. Есть разница? Конечно, есть, но она небольшая. Почему? Потому что мы можем по-разному играть, но сохраняем так называемую концепцию. Такое вот непонятное слово. То есть, рассказывая истории, я могу сделать паузу короче или длиннее, могу засмеяться или не засмеяться, но саму историю мы рассказываем так, как велел нам режиссер.

Вы очень востребованный артист...

Это правда.

…и тут я встречаю фразу, которая меня поразила: «Раньше я был одержим мечтой, сейчас я одержим другим, как это ни странно, я готовлю свою старость, свою тишину, я готовлюсь к кладбищу». 

Почему?

Потому что я знаю нескольких артистов, для которых момент забвения самое страшное, что может с ними случиться.

Только потому, что они не осознают, что это неизбежно. Все человечество роднит не рождение, не сама жизнь. Мы в рождении разные, и в потоке жизни мы все не похожи друг на друга. Даже если нас табуном поведут по одной дороге, мы будем по-разному шагать, но смерть у всех общая. Мы все умрем. Люди этого боятся, страшатся, они бегут от этой мысли. Зачем убегать от реальности? Я эту реальность осознаю.

Что вас раздражает в дне сегодняшнем?

Суета и ложь. Много врут люди, много придумывают, накручивают друг друга. Вот это и раздражает. Живут как-то неискренно, и главное – врать-то можно, если от этого вранья – польза другим. Но врут, чтобы тебе хуже стало, а им лучше. Корыстный мир стал, корыстолюбив. Так это заметно. И врут, и обманывают, и даже денег не платят. Все химичат, химичат, думая, что я этого не понимаю. Идет какая-то подмена.

Вы много говорите о том, что Он Вам помогает. Все же Божий промысел или судьба, которую мы строим сами?

Впервые сейчас сформулирую, может быть, я и не прав. Я сказал, судьбе не приказывают, с судьбой не спорят, судьбе не потакают. Судьбе нельзя указать, с ней можно только договориться или помочь ей. С судьбой надо дружить. Почему я так рассудил? Потому что я не знаю, что такое судьба, и никто не знает. Мы что-то придумали: судьба, судьба, судьба... А вера – это очень понятное чувство: веришь в то, что делаешь, веришь в человека, в вещь, в жизнь, в путь. Это та опора, которая тебе говорит: «Ты же веришь, иди». Вера – это как раз мотор. Бог – он ведь у каждого свой, по-особому написанный, придуманный, и разговариваем мы все только индивидуально. Есть между нами некая игровая площадка: религия, церковь, мечеть и т.д. Вера мне помогает, это все равно как костыли у мечты. Я мечтаю, я фантазирую, но если верю, то такое ощущение, что я ставлю свою фантазию на колеса и теперь надо ехать к ней. Могут быть препятствия, трудности, затыки, булыжники под этими колесами, но верой ты двигаешь мечту к определенной цели. А судьба – она либо есть, либо нет, либо сложится, либо не сложится. Нет. Верить надо, а о судьбе надо только помнить. Мы даже чаще словом «судьба» прикрываемся, а не реализовываем какие-то вещи. В данном случае я – глубоко верующий человек и мне это помогает, но… У меня есть три кита: терпение, жертвенность и непредательство. Расшифрую: теряя, не жалей об этом, отдавая, не жди ничего взамен. И вера должна подкрепляться этим. Идя к определенной цели или занимаясь каким-то делом, знай, что потери неизбежны.

Вы много теряли в жизни?

Немеренно. Поэтому я любое событие обозначаю чудом. В моей жизни уже нет случайностей, только чудеса.

 

Благодарим за помощь в организации интервью «Русскую гостиную» в Вене и лично Евгению Лумес. 

 

Мнение автора может не совпадать с позицией Редакции

фото из личного архива

С Ольгой Есиной и Кириллом Курлаевым мы встретились ранним утром в очень венской обстановке: кафе «Захер», из окон которого видна Венская опера. Знаково, ведь Ольга – ее ведущая балерина, а Кирилл – недавно завершивший свою карьеру первый солист, а ныне – руководитель нескольких проектов, так или иначе связанных с балетом. Муж и жена, партнеры, коллеги– их объединяет и личное, и профессиональное. О жизни на сцене, вне ее и об отличиях русского и европейского балета.

 

Кирилл, Вы из Москвы, Ольга из Петербурга, характер этих городов отразился в вас?

Кирилл Курлаев: Из московской суеты я уехал очень рано – в 15 лет. В Австрии я живу уже 20 лет, поэтому на меня больше повлиял местный темперамент.

Ольга Есина: Кирилл – совершенно не москвич, по складу характера он, скорее, петербуржец.

 

Как в ваших жизнях возникла Австрия?

К.К.: Очень случайно! По выходным я дополнительно занимался с труппой Большого театра. Однажды, это было в 1997 году, в Москву приехал директор штутгартской Академии балета Алекс Урсуляк. После репетиции он сказал родителям, что хочет пригласить меня в свою школу. Пока документы обрабатывались, Урсуляк переехал работать в Австрию, в Санкт-Пёльтен, куда позвал и меня. В академии я проучился 1,5 года, а потом перешел в балетную школу при Венской опере.

О.Е.: Я два года проработала в Мариинском театре, куда точно так же на спектакль приехал директор Венского государственного балета, увидел меня и предложил соло-контракт в Вене.

 

Но ведь потом Вы вернулись в Мариинский в качестве приглашенной балерины…

О.Е.: Меня пригласили сначала на гала-концерт, потом на один спектакль, на другой и как-то пошло-поехало. Мне предлагали остаться в Мариинке, какое-то время я очень металась, потому что дом, семья – все было так приятно, так близко. В итоге я решила, что буду работать на два театра. В Вене мне в виде исключения дали такую возможность, а потом я ушла в декрет. Теперь все мое свободное время занимает малышка.

 

К слову о малышке, одновременно четыре первых солистки Венского государственного балета ушли в декрет. Сцена на какой-то период опустела. Насколько поменялась ваша жизнь с рождением дочери?

К.К.: Поменялось абсолютно все. Многие вещи, которые раньше казались важными, отошли на второй план. У нас очень радостный ребенок, приходишь домой и забываешь и об усталости, и о каких-то трудностях.

О.Е.: Теперь вся наша жизнь – вокруг нее, будь это работа, школа, да все что угодно. Любое свободное время мы всегда проводим с дочкой.

 

Ольга, после Мариинки тяжело было привыкнуть к европейскому театру?

О.Е.: Очень тяжело, я сразу пришла в Венскую оперу на позицию солистки. Могу сказать на примере «Лебединого озера»: я танцевала его и в Мариинке, и тут. Мне говорили: «Не то, здесь должно быть иначе», а я боролась до последнего и делала так, как мне хотелось и как привыкла. Это не воспринималось ни публикой, ни особенно педагогами. Со временем я нашла для себя в этой хореографии ту линию, которой мне приятно следовать, и начала танцевать уже так, как принято на венской сцене.

 

«Не то, должно быть иначе», насколько здесь есть место свободе артиста или все же хореограф – авторитарная фигура?

О.Е.: Это самое главное отличие: здесь нет свободы. В России все постановки концентрируются на индивидуальности танцовщика: у кого-то красивые руки, у кого-то отточенная техника – все ведь разные. Мелочи всегда можно изменить и подстроить, чтобы спектакль выглядел органично. В Вене – нет: есть хореография, ты делаешь так, как сказано.

К.К.: Я скажу, откуда это. В фондах, например, в Нуриевском, работают люди, которые контролируют правильность исполнения конкретной хореографии. Театр, приобретая балет, обязан выполнить пункты договора. В нем прописано, что все должно быть исполнено так, как поставлено изначально, поэтому ты не можешь сделать ни шаг влево, ни шаг вправо.

 

Что дала европейская сцена из того, чего не дала российская?

К.К.: Вопрос Оле, потому что в России я танцевал больше как гость.

О.Е.: Совсем разные ощущения. Европейская сцена дала чистоту исполнения в танце – здесь это больше ценится. В России можно технически что-то не сделать, но зато очень глубоко и эмоционально провести спектакль, и никто не скажет, что было нехорошо.

 

Артисты балета рассказывают, что для определенных партий есть жесткие критерии роста…

К.К.: Все зависит от вкусов руководителя труппы.

О.Е.: Это правда. Когда я работала в Мариинском театре, считалось, что «Лебединое озеро» должны танцевать только высокие девушки. А здесь и также в Большом театре есть «лебеди» любого роста.

 

А то, что основной состав Венского государственного балета составляют «наши», это тоже вкус руководителя или достоинство российской системы  образования?

К.К.:  Все вместе. Во-первых, наша школа более требовательна, а, во-вторых, Дьюла Харангозо, прежний директор балета, венгр, окончил Вагановскую академию и очень любит русский репертуар, поэтому в труппу театра пригласил много артистов из России.

О.Е.: Но я хочу заметить, что костяк русских солистов остался и при Мануэле Легри. Он тоже очень уважает русскую школу, понимает и поддерживает ее.

 

В 2020 году Венскую оперу возглавит новый директор Богдан Рошчич. Уже известно, кто будет руководить балетом?

К.К.: Имя балетного директора должны назвать в течение года. Всегда, когда меняется руководитель, артисты пребывают в напряжении, потому что не знают новых вкусов. Я помню, когда Мануэль только пришел, в воздухе витал вопрос, поддержит он русских артистов или будет менять. Все же французская балетная школа тоже считается очень хорошей, но она отличается от нашей. Легри никого не уволил.  

 

Классика или современность?

К.К.: Мне ближе современность. Как артист ты можешь намного лучше раскрыться в современном танце, нежели в классическом, и по типу я больше неоклассик.

О.Е.: Я, честно говоря, очень люблю классику, но не здешнюю, а русскую. Возможно, поэтому меня в одно время очень тянуло домой – там другие спектакли, другая хореография, в них себя чувствуешь себя иначе. Здесь в основном идет классика Рудольфа Нуриева, постановки очень интересные и технические сложные для любой балерины, но наши мне ближе.

 

Какую роль в жизни балетного артиста играют премии и награды?

О.Е.: Приятно, но для сценической жизни это не имеет такого значения, как, например, в спорте, когда гонорары сразу подскакивают на другой уровень. Немного разные вещи – быть конкурсным танцовщиком и участвовать в спектаклях в театре.

К.К.: Есть артисты, у которых миллион наград, гран-при разных конкурсов, но они все равно не востребованы. А есть те, у кого ничего нет, а они танцуют по всему миру. Не могу сказать, что даже награды за роли что-то решают.

 

Вы основали Элитный лицей для детей, почему выбрали именно такой формат?

К.К.: Мы всегда хотели создать центр, где дети могли бы всесторонне развиваться. В Вене детки ходят на балет в одно место, на фортепиано – в другое, на язык – в третье... Мне хотелось это объединить и дать возможность прикоснуться сразу к нескольким направлениям в одном месте.

О.Е.: Не всегда родители понимают, чем в будущем будет заниматься их ребенок. Его несколько месяцев водят на фортепиано, которое ему не нравится, потом пробуют что-то другое и пока найдут то, в чем он может раскрыться, проходит много времени. Наша идея – объединить все это в одном месте, чтобы дети, прикоснувшись к разным дисциплинам, сказали: «Мама, мне нравится это!». Чем раньше распознаешь талант, тем успешнее его разовьешь. Мама совершенно случайно привела меня на балет в шесть лет и угадала. Теперь это моя профессия, я в ней успешна. А если бы меня отдали куда-то в другое место, я бы просто потеряла время.

 

Вы ориентировались на русскоязычную аудиторию?

О.Е.: У нас русские имена, нас здесь знают, и, конечно, потянулись соотечественники, но мы никогда не нацеливались именно на русскоязычную аудиторию.

К.К.: Мы поддерживаем талантливых детей, стараемся их развивать, отправлять на конкурсы, объяснять родителям, что нужно сделать для достижения каких-то высот.  Периодически мы сами даем мастер-классы, два раза в год устраиваем детские концерты, вместе готовим сценарий, репетируем.

О.Е.: Сразу видно, у кого что получается. Мы как никто знаем, сколько нужно пережить, чтобы сложилась успешная карьера. Помощь других людей, удача – все должно совпасть. Мы стараемся облегчить родителям и детям начало их пути.

 

Балет – это Божий дар или ремесло?

О.Е.: В любой профессии должна быть и голова на плечах, и сердце в груди, и душа.

К.К.: Скажу честно: те, для кого балет – ремесло, добиваются больших успехов. Несмотря на талант от Бога, надо очень-очень много работать. Все, кто приходит работать в Венскую оперу, – одарены, но не у всех...

О.Е.: ...получается развить этот талант и стать успешным артистом.

 

Но есть также отбор по физическим данным.

К.К.: Я не могу сказать, что у меня для балета – какие-то особые данные, но педагог всегда говорил: «Надо больше работать!». Меня никогда бы не взяли, например, в Вагановскую академию или Московское хореографическое училище, тем не менее я многого добился. И знаю ребят, которых выгнали из академий за профнепригодность, а сейчас они – ведущие солисты лучших сцен мира.

О.Е.: Меня не хотели брать в академию из-за недостаточных данных для поступления, а детей, которых взяли «с руками и ногами», в дальнейшем отчислили. В 10-летнем возрасте трудно понять, что вырастет, ведь должно сложиться столько факторов: и фигура, и длина ног, и трудолюбие. Конечно, если ребенок безумно хочет учиться, это уже полдела – сразу понятно, что он будет работать.

 

А свою дочь вы отдадите в балет?

О.Е.: Мы не будем ее ни к чему принуждать, но прекрасно понимаем, что так как работаем в этой среде всю жизнь, она постоянно будет находиться в театре. Если мы заметим у нее талант и желание, пусть занимается, но дочь обязательно получит дополнительное образование.

К.К.: Наша профессия нестабильна, сегодня ты танцуешь, завтра – нет. Может что-то не сойтись по здоровью или поменяться вкус руководства, поэтому надо иметь второе образование.

 

Кирилл, Вы завершали свою балетную карьеру очень важной для Австрии ролью Рудольфа. Так совпало или это был Ваш выбор?

К.К.: Сложилось и сложилось хорошо. Партия кронпринца Рудольфа – одна из самых тяжелых для танцора. Она яркая, но очень тяжелая. Мне хотелось поставить жирную точку в карьере, и в том году этот балет был в репертуаре, поэтому все удачно совпало.

 

Кого больше среди ваших друзей – австрийцев или русских?

К.К.: Тяжело сказать, опера интернациональна. В балетной труппе работают артисты из 30 стран мира.

О.Е.: Очень много австрийцев разного возраста, с которыми мы близко дружим. Часть из них не связана с театром, с искусством в целом. Я с детства это ценила, потому что важно не замыкаться только на театре.

К.К.: Особенно врачей (смеется)! У нас травмоопасная профессия, надо быстро восстанавливаться, поэтому ищешь лучших, чтобы тебя поставили на ноги.

О.Е.: Со многими из них мы очень подружились.

 

Что из местных привычек вы переняли?

О.Е.: Нам нравится, как тут все устроено в бытовом плане: собирать чеки, бумаги, все спокойно распределять. В России в этом смысле – хаос.

К.К.: Вена – очень спокойный город. Когда я приехал в Австрию из Москвы в 1998 году, еще и в Санкт-Пёльтен, я был в шоке. Город казался мне мертвым, я не мог понять, где люди. Я говорил маме: «Как же я буду здесь жить, здесь ничего не происходит!». Она привезла меня в Вену, но тогда тут и по субботам ничего не работало. Это сейчас магазины открыты и есть какое-то движение, кажется, что вокруг много всего.

О.Е.: У нас довольно насыщенная жизнь и нам нравится этот покой. Мы очень любим по выходным проводить время в парках. Все гуляют с детьми, это так приятно видеть!

 

Вена – дом?

К.К.: Да. Я большую часть своей жизни прожил здесь, у меня здесь мама.

О.Е.: Сто процентов! Но Родина остается Родиной, там родители, семья, дом.

Страница 1 из 2