facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 5:59



Русский римлянин Александр Иванов

Суббота, 27 Июль 2013 04:00

“Этюды, этюды – мне прежде всего нужны этюды с натуры, мне без них никак нельзя с моей картиной. …горы, камни  вода, дикие скалы, деревья, крыши домов, дальности, которые кроются обильными оливами и подернуты утренним испарением земли”. 

Тяжелая входная дверь, швейцар, широкая лестница, знакомый сквозняк неуютных коридоров, воздух родной и ненавистной “альма матер” – Петербургской Академии Художеств. Сколько связано с ней! Прошло почти сорок лет, а  он  помнит каждый день, проведенный в ее стенах, помнит все: и насмешки однокашников – “в науках” он не преуспевал, был медлительный, точно сонный, и недоверие учителей к его способностям – немудрено, ведь будучи сыном  профессора исторической живописи, он поступил в Академию на правах "постороннего ученика" и, в отличие от воспитанников Академии, продолжал жить в семье, а потому все были уверены, что рисовать ему помогает отец.  И вот теперь его Картина выставлена здесь. 

Александр Иванов. Картина “Явление Христа народу”. 

Чего только не вынес он, чтобы доставить Картину из Рима в Петербург! Драгоценный “свиток” длиной 7,5 метров и шириной  почти 5,5 не помещался ни в вагон, ни в трюм парохода, на палубе свернутый холст едва не заливало водой, а рядом дымила топка. А в Кёльне картина и вовсе … потерялась! Да и тут, в Петербурге, он измучился в хлопотах: надо было найти рамщика, натянуть огромный холст на подрамник, перевезти в Белый зал Эрмитажа – показать Их Величествам, потом в Академию – на суд публики. Все сам, и на каждом шагу – постоянные унижения. А теперь судьба его Картины зависит от прихоти какого-то “благодетеля”: гофмаршала, сановника или фрейлины… Но разве кто-нибудь из них в состоянии понять, что значит двадцать лет иссушать свой мозг, напрягать все силы, не щадить здоровья, отказывать себе во всем – для того, чтобы создать истинно высокое произведение искусства.   С ранней юности он верил в то, что искусство должно преображать человека. Сделать так, как учили в Академии, верно нарисовать и построить картину, по правилам смешать и наложить на холст краски, получить положенные награды, а там, глядишь, - и профессорский чин – все это не так уж и сложно. Но не об этом мечтал он, задумывая свое грандиозное полотно. Нравственный выбор, который рано или поздно должен совершить любой человек, вот что действительно важно: “любить ближнего, как самого себя или жить только для себя одного”, подчиниться неправедной власти или принять своим законом заповеди Христа. Вечный сюжет из Евангелия. Столь же древний, сколь и современный. Поиски пути. Недаром так горячо спорили они с Гоголем о смысле жизни и судьбах мира, недаром он специально ездил в Лондон к Герцену. Недаром “небожители” от искусства  недовольно хмурят лбы – чувствуют, что  в его Картине что-то не так,  есть, есть в ней  “крамола”. А как иначе назвать призыв к свободе от всякой власти, кроме власти совести и любви? 

“Нужно представить в моей картине лица разных сословий, разных безутешных вследствие разврата и угнетения от светских правительственных лиц, вследствие подлостей, какие делали сами цари иудейские,  подласкиваясь к римлянам, чтобы снискать подтверждения своего на трон... Страх и робость от римлян и проглядывающие чувства, желание свободы и независимости”. Да, именно мечту о свободе увидел художник в этой библейской легенде: “так начался день человечества, день нравственного совершенствования”. Того  нравственного совершенствования людей, которое должно было привести “мир, лежащий во зле” к миру всеобщей гармонии. 

Как медленно и трудно рождалась Картина под его руками! Она росла, как дерево, каждый год прибавляющее новые ветви. А сколько он выслушал упреков,  пока работал! Его окрестили чудаком, нелюдимом, открыто говорили, что у него нет таланта, потому, мол, и тянет столько лет. Добрейший Жуковский, и тот бросил в сердцах: “Да куда же он пишет такую большую картину!” Но ведь это так очевидно: всему положен свой масштаб. И не скажешь лучше Гоголя:  “Вся картина есть мгновение, но то мгновение, к которому вся жизнь человеческая есть одно приготовление”.        

Двадцать лет жизни, пристальное изучение античных памятников, искусства Италии, восхищение венецианскими фресками  и более шестисот этюдов – таким было его приготовление к Картине. Со второй половины 30-х годов Иванов ежегодно выезжает в предместья Рима или в окрестности Неаполя. “Этюды, этюды – мне прежде всего нужны этюды с натуры, мне без них никак нельзя с моей картиной  …горы, камни  вода, дикие скалы, деревья, крыши домов, дальности, которые кроются обильными оливами и подернуты утренним испарением земли”. 

Альбомы художника заполняются многочисленными карандашными набросками и акварелями. Легкость намека, отсутствие детализации, умение схватить мимолетное, ощущение пространства, напоенного светом и воздухом, удивительная способность заставить обычную бумагу излучать солнечный свет. Лихорадочная и быстрая работа, во время которой он обращается к одному из любопытных технических изобретений – к помощи “диаграфа”, или “камеры –лючиды”. В январе 1846 года он пишет брату, находившемуся во Франции: “Посмотри, пожалуйста, машину, называемую “диаграф”, посредством которой рисуют с картин и с натуры в малом, таком, как есть, и в колоссальном виде”.  Это приспособление, которым пользовались до изобретения фотографии, позволяло художнику быстро очерчивать внешние контуры предметов – деревьев, гор, строений – по отбрасываемой ими на бумагу тени. В альбомах Иванова 40-х годов таких “камеро-лючидных” рисунков – своеобразных “стенограмм” пейзажей - великое множество. Шаг за шагом, мазок за мазком он учится у  благословенной природы Италии. Учится видеть, что неживой предмет и тело человека не всегда одного и того же цвета. Учится передавать едва уловимые цветовые рефлексы – голубые - от неба, теплые, коричневатые – от земли, зеленые – от листвы.  Он изощряет свое зрение, заставляя фиксировать мимолетные изменения цвета одного и того же предмета в разное время дня, при разном освещении. Эти опыты  едва не приводят его к слепоте: много лет он вынужден ходить в синих очках, снимая их лишь для работы. Конечно, все сравнивают его с Брюлловым. Что ж, Брюллов – великий мастер. Но Иванова не интересуют стихии, театральные позы и умело построенные группы, ему важно то, что исполняется в великой тишине, сокровенно и выразительно – преображение мира, преображение человека. 

   И вот он вновь в Петербурге. 28 лет из 52-х, отпущенных ему судьбой, провел он вдали от родины. Растаяла, как сон, целая эпоха. Умерли родные, ушли любимые друзья – Рожалин да Гоголь. Остался только брат Сережа. Петербурга не узнать: на Дворцовой площади – Александрийский столп, невдалеке – громада Исаакиевского собора. В Михайловском театре идет “Ревизор”. Все изменилось, а меж людей – все та же зависть, все та же подлость. Ради чего же  потрачены лучшие годы жизни? “Мой труд – большая картина – более и более понижается в глазах моих. Далеко ушли мы, живущие в 1855 году, в мышлениях наших, - тем, что перед последними решениями учености литературной основная мысль моей картины совсем почти теряется. … Картина не есть последняя инстанция, за которую надобно драться. Я за нее стоял крепко в свое время, и выдерживал все бури, работая посреди их, и сделал все, что требовала школа. Но школа – только основание нашему делу живописному, - язык, которым мы выражаемся. Нужно теперь учинить другую станцию нашего искусства – его могущество приспособить к требованиям и времени, и настоящего положения России”. Он задумал иное – грандиозное: создать настенные росписи специально построенного общественного здания, храма, где перед зрителем прошла бы вся история человечества, цикл  «Библейские эскизы».  Каждая стена предназначалась для одной темы, причем центральную часть занимала бы композиция, отражающая одно из важных событий из евангельской истории, а вокруг, в меньшем масштабе, располагались бы сходные по сюжету ветхозаветные сцены. “Храм сей будет представлять собой результат всех верований, отданных на разбор последней нации на планете земле”. Задумано было 22 цикла – 500 сюжетов, эскизы исполнены к более чем двум сотням  из них. Со скрупулезностью большого ученого он изучает искусство и историю Востока и древней Византии, настенные росписи, архитектуру, костюмы,  предметы утвари. И, как всегда, стремится увидеть те далекие события своими глазами. Достигнув классической зрелости, мастер творит по велению сердца: легко, свободно и артистично. Один из исследователей  творчества Александра Иванова  пишет: “Его талант взял верх над холодной рассудительностью и увлек его туда, куда он и сам сначала не думал. Он было собирался рисовать карандашом и кистью схоластический трактат, а вместо того нарисовал живую горячую эпопею”. 

Пробыв в Петербурге чуть больше месяца, он вновь рвался в Италию. В тишину мастерской, к улыбающимся лицам прохожих, к дарящему жизнь солнцу и пьянящему запаху спелого винограда, к шумному веселью собратьев в уютном кафе Греко, а главное – к свободе, к своим эскизам.  

Этому не суждено было сбыться – через неделю, 3 июля 1858 года он внезапно умер от холеры. Вечный фантазер, идеалист, утопист и мечтатель, обуреваемый желанием духовно обогатить человечество, легендарный подвижник – Александр Иванов. Труд почти всей его жизни - картина “Явление Христа народу” была куплена Императором за бесценок, “христа ради”. А более 200 акварельных эскизов к одному из последних грандиозных замыслов  художника долгое время после его смерти оставались никому не ведомыми и, когда неожиданно были открыты, произвели сенсацию.

Последнее изменение Суббота, 27 Июль 2013 11:48
Оцените материал
(2 голосов)
Поделиться в соцсетях