facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 4:04



«Не уходящая Русь»

Понедельник, 01 Сентябрь 2014 15:51

У меня есть книга, которую всегда нахожу на полке «с закрытыми глазами». Она по-особому дорога мне. Мягкий переплет, напоминающий холстину. На обложке – фрагмент из письма «Дорогая Пашенька,..». Эта книга Павла Дмитриевича Корина «Статьи, Письма. Воспоминания о художнике». Её незадолго до своего ухода из жизни земной подарила мне с дарственной надписью Прасковья Тихоновна Корина – вдова известного художника Павла Дмитриевича Корина. Она пережила своего супруга на 26 лет и упокоилась вместе с ним на кладбище Новодевичьего монастыря в октябре 1993 года. Наше знакомство с Прасковьей Тихоновной состоялось в музее-мастерской  П.Д.Корина на Малой Пироговской,16 в Москве. Тот день был одним из тех, что остаются в памяти от первой до последней минуты. Прасковье Тихоновне тогда было 94 года.

Мой визит пришелся на понедельник, когда у всех музеев выходной. Робко, но с надеждой позвонила в дверь, и мне открыли. На пороге - крошечная сухонькая, седовласая женщина приветливо пригласила войти. Её можно было бы принять за смотрительницу, если б не по-хозяйски решительное: «Я покажу Вам музей». И через минуту, миновав в прихожей большое зеркало в темной квадратной раме, мы уже ходили по затемненным комнатам, где на стенах – картины и эскизы Павла Корина, копия фрагмента полотна Александра Иванова «Явление Христа народу», фотография Микеланджело. Рядом – мольберты, краски, пустой холст, пейзажи Италии, Палеха, гипсовые слепки с античных скульптур и портреты размеров «в рост». Много знаменитостей посещало эту мастерскую-квартиру на Малой Пироговке, в которой супруги Корины обосновались в феврале 1934 года. Но обо всем этом я узнаю потом, когда включу диктофон и буду слушать тихий голос хранительницы наследия большого русского художника, мастера, труженика, мыслителя, ваятеля, все свое творчество мерившего одной идеей – Русь, Родина.

Он и родился в XIX веке, успев вдохнуть атмосферы «золотого века» русской жизни. Из палехских иконописцев, художник вырос в православной вере, не изменил ей в богоборческий период и в последующие годы, верой пронизано всё его творчество. В книге, о которой упомянуто выше и опубликованной благодаря Прасковье Тихоновне, есть и её воспоминания о муже. В родном селе Палех он окончил иконописную школу и в 16 лет получил звание мастера-иконописца, но мечтал стать художником и все свои планы связывал с Москвой. Дважды приезжал в первопрестольную, чтобы продолжить обучение. В 1908 году поступил учеником в «Иконописную палату» Донского монастыря. Талант начинающего художника высоко оценил руководитель этой школы Клавдий Петрович Степанов, сказав однажды: «Учись, милый, Рафаэлем будешь».      

«Нас называли Павел и Паша», - начала свой рассказ Прасковья Тихоновна, как-то незаметно перейдя от официального тона к доверительному. Она вспоминала и свое детство в чувашской деревне, где ее, шестую в семье, отдали на воспитание к родственникам. И было несладко. Но в это время село посетила Великая Княгиня Елизавета Федоровна. Она искала сирот из отдаленных уголков России, чтобы собрать их под своды Марфо-Мариинской обители и обучить нехитрому ремеслу сестер милосердия. После гибели в 1905 году любимого супруга – Великого Князя Сергия Александровича Елизавета Федоровна купила на Ордынке в Москве участок земли для основания православного приюта для девочек. На территории обители Михаил Васильевич Нестеров расписывал Покровский храм, построенный по проекту А.В. Щусева. Зная девятнадцатилетнего юношу по работе в издательстве, для которого тот копировал работы самого Нестерова, Михаил Васильевич пригласил его в помощники расписывать фрески. Было это в 1911 году. Тогда-то и завязалась тесная дружба между  начинающим художником Павлом Кориным и признанным мастером Михаилом Нестеровым. С тех пор Павел Дмитриевич считал Михаила Васильевича своим учителем. В письме из Рима 26 июля 1935 года он писал М.В.Нестерову: «В 1911 году мне, палешанину-иконописцу, выпало большое счастье встретиться с Вами. Вы бросили мне в душу Ваш пламень, Вы виновник того, что я стал художником».

Прасковья Тихоновна рассказывала, что каждая из воспитанниц Марфо-Мариинской обители могла выбирать себе занятие по душе – так распорядилась Великая Княгиня. Кто-то выбрал вышивание, кто-то пение, кто-то кулинарию. Паша Петрова (девичья фамилия Кориной) захотела рисовать. Но учителя рисования среди преподавателей не нашлось. Тогда Великая Княгиня Елизавета Федоровна обратилась к молодому Павлу Корину с просьбой поучить девочку своему ремеслу. Он в это время (1916 год) выполнял по заказу Великой Княгини роспись усыпальницы в подземном храме под собором на территории Марфо-Мариинской обители и согласился давать уроки иконописи. Так юная воспитанница стала прилежной ученицей. Тихая, скромная, усидчивая, способная – все в ней было гармонично. Ей тогда исполнилось 16 лет, а ему 24. Между учителем и ученицей не сразу, но возникли нежные отношения. В 1919 году Павел Дмитриевич отважился сделать предложение Паше.

«Что со мной было! Я убежала от него и расплакалась», - рассказывала Прасковья Тихоновна. – «Мне он казался таким красивым, таким взрослым, я была недостойна его, он художник (!), а я никто», - говорила она, как будто вновь переживая те чувства, что нахлынули на нее в момент признания. Помню, она даже лицо ладонями закрыла. А я видела перед собой белоснежные стены Покровского собора, взволнованного и смущенного парня и бегущую стремглав прочь девчонку, в которой вдруг проснулась девушка. Как сожалела она потом, что лишь через семь лет, в 1926 году, ответила согласием выйти замуж за своего «такого красивого и взрослого» учителя.

Прасковья Тихоновна вспоминала, что они венчались в церкви на Арбате. По ее словам, церковь давно снесли, но она простояла годов до 40-х. Может быть, подумалось мне, то была церковь Константина и Елены недалеко от арбатского кладбища, где сейчас располагается левое «крыло» Министерства иностранных дел РФ. Именно там снесли храм и кладбище под строительство. Шафером на венчании был Михаил Васильевич Нестеров, вместе со своей супругой первым поздравивший молодых ранним утром. В книге, о которой упомянуто в  самом начале, есть эпизод о том, что именно Павел Корин бесстрашно вступился за Покровский храм в Мафо-Мариинской обители, который приговорили к сносу в 30-х годах. Он написал отчаянное письмо по этому поводу в иснстанции, и храм был спасен. Вообще период богоборчества в СССР прошел «ножом по сердцу» Павла Корина. Перед тем, как сносить соборный храм Чудова монастыря в Кремле в ночь на 17 декабря 1929 года, администрация Кремля пригласила Павла Корина для демонтажа наиболее ценных фресок. Однако кто-то так торопился, что завершить работу художнику не дали, и собор был уничтожен вместе с фресками. Сохранившиеся фрагменты фресок теперь выставлены в Третьяковской галерее, Историческом музее и Музее Андрея Рублева. А сердечные боли художника стали его постоянными спутниками, и если бы не скорая помощь супруги на протяжении многих лет…

Какие нити памяти «вытягивала» из своего багажа Прасковья Тихоновна в тот день: и о Великой Княгине Елизавете Федоровне, и о Михаиле Васильевиче Нестерове – большом друге семьи на протяжении всей жизни, и о молодом Святославе Рихтере, который играл в их доме на фисгармонии. И уже не стесняясь своих наивных вопросов, я вдруг осмелилась спросить: «Может быть, Вы и царя видели»? – «Видела!», - обрадовавшись моему любопытству, откликнулась Прасковья Тихоновна. И опять передо мной сидела та маленькая девочка с косичкой в белом платочке из Марфо-Мариинской обители. «А было это так», - начала свой рассказ Прасковья Тихоновна. «На Рождество Великая Княгиня всегда заказывала ёлку под потолок. Нам девочкам разрешено было присутствовать при убранстве лесной гостьи. Старшие сестры вставали на стремянки, развешивали бусы, игрушки, хлопушки, снежинки, ватой закидывали мохнатые ветви, пахло хвоей и хотелось праздника. Потом шла Рождественская служба, после которой всех приглашали в праздничную залу на торжество». И вот внезапно, как говорила Прасковья Тихоновна, все засуетились, забегали, стали поправлять уборы, передники, приехал Царь Николай Александрович. Он торжественно вошел в сопровождении красивых дам, всех поприветствовал, а потом предложил каждой девочке показать на ёлке понравившуюся игрушку.

Все игрушки царь снимал с ветки и вручал в качестве новогоднего подарка от Его Императорского Величества. Дошла очередь до Паши Петровой. «Он подошел ко мне и наклонился, спросив, что я хочу в подарок», - скрестив руки на коленях, воспроизводила Прасковья Тихоновна. – «А я смотрю в его глаза – они голубые-голубые. И подумала: «Такой красивый – и царь!», - как в оттаявшее окошко, заглянула в то морозное Рождество на склоне своих лет воспитанница обители на Ордынке. А у меня перехватило дыхание: «Неужели такое возможно - сижу рядом с человеком, который вживую видел царя?» История присутствовала в тот день в доме на Пироговке.     

«Прасковья Тихоновна, а какую игрушку Вы выбрали»? – не выдержала я. - «У самой макушки, у «Вифлеемской» звезды висел золотой колокольчик. Я и показала царю. А Великая Княгиня Елизавета Федоровна предложила мне выбрать что-то поближе. Но мне хотелось именно тот колокольчик. Тогда Елизавета Федоровна говорит сестрам: «Несите стремянки»! Но и со стремянок, оказалось, не достать. Тогда принесли козлы, кто-то снял колокольчик и передал Великой Княгине, а она – царю. Царь сам его мне вручил. Я была самая счастливая», - улыбалась своему прошлому Прасковья Тихоновна. Мы обе не могли «выйти» сразу в свой XX век из благословенного Рождества века XIX-го. «Я до-олго еще хранила тот колокольчик», - призналась Прасковья Тихоновна. А за окном стоял декабрь 1989 года.      

Мы сидели в просторной комнате за круглым столом с тяжелой скатертью. В центре на широком плоском блюде в большом количестве лежали пасхальные яйца. Одно из них было расписано сюжетом картины Саврасова «Грачи прилетели». Его и взяла в руки Прасковья Тихоновна, когда я поинтересовалась, что это за «сувениры». «Это яйцо мы получили на Пасху от Михаила Васильевича Нестерова», - рассматривая дорогой сердцу подарок, ответила Прасковья Тихоновна. – «Он специально выбрал саврасовский сюжет, зная, что я люблю эту картину», - она доверчиво передала мне в руки домашнюю реликвию. «А вот это, - потянулась хозяйка за другим яйцом, что лежало по центру, - мне подарила царица  Александра Федоровна сама». – Яйцо было бархатным с вензелем. Прасковья Тихоновна держала его с таким пиететом, будто императрица могла стоять где-то рядом. Мне было неловко попросить подержать именной подарок, но Прасковья Тихоновна из своих ладоней передала его мне. 

- «Неужели? Как? Когда? При каких обстоятельствах?» -  дивилась я. Напоминаю, на дворе стоял декабрь 1989-го. И Прасковья Тихоновна вновь обратилась памятью к своему детству. «В год 300-летия Дома Романовых в 1913 году на Пасху вся царская семья стояла на службе в Успенском соборе Кремля. Мы с девочками пели на клиросе. Помню, меня, как самую маленькую, посадили на подоконник. А после службы царица всех нас одарила пасхальными яйцами», - не упустив ни одной детали, рассказывала Прасковья Тихоновна. Говорила она очень тихо, повторяя некоторые слова дважды, и только сейчас понимаю, как ей было нелегко в её преклонном возрасте так долго разговаривать. Иногда она останавливала рассказ, прося выключить диктофон, чтобы отдохнуть. Она и в свои лета была все та же прилежная, как в детстве, уважающая труд другого человека, скромная, застенчивая, но в ней чувствовалась непреклонность, как в случае с тем колокольчиком.        

За окном стемнело, а мы еще не наговорились. Прасковья Тихоновна предложила мне пройти по комнате, рассмотреть картины, иконы, кресты, которых было немало – из бирюзы, из бронзы, из полудрагоценных камней. Множество фотографий на стенах – преимущественно Павла Дмитриевича. Мало-помалу разговор перешел на тему иконописи, говорили о палехских корнях Павла Дмитриевича, о собирании им древнерусских икон. Корин был и мастером реставрации, спас немало иконописных шедевров, а сколько их  выкупил на свои государственные премии.  Рядом с Прасковьей Тихоновной я обратилась в «слух и зрение», видимо, поэтому она взяла меня за руку и приоткрыла дверь в «святая святых», куда посторонним вход заказан – в опочивальню. Там над кроватью смотрела на нас с иконы XVIвека своим святым и милосердным ликом Божья Матерь Владимирская с клеймами. «Вот самая большая ценность в нашем доме», - сказала Прасковья Тихоновна и затворила дверь. - «Павел Дмитриевич отдал за нее всю свою Государственную премию (Сталинскую), которую получил за мозаичные плафоны в зале станции «Комсомольская кольцевая». Духовность невозможно объяснить словами, но когда ты рядом с высоко духовными людьми, все меркантильное отступает и перестает существовать – и что такое Государственная премия по сравнению с Такой святыней?! И сколько бы ни знать о Павле Дмитриевиче Корине, как о художнике, мастере-реставраторе, талантливо работавшем с витражами и каменной мозаикой, - мне представляется облик этого человека через ту икону, которая для него была бесценна.    

Пресвятая Богородица - заступница Руси во все века, вдохновительница всех ратных подвигов наших знаменитых полководцев. Их запечатлел на своих мозаичных фресках Павел Корин. Что это были за работы, созданные в 1951-9152 годах! «Александр Невский», «Дмитрий Донской», «Минин и Пожарский», «Александр Суворов», «Михаил Кутузов», «Вручение гвардейского знамени на Красной площади» и настенное мозаичное панно «Орден Победы» на станции метро «Комсомольская кольцевая». В своей записной книжке за 31 декабря 1951 года он отмечал: «Кончается 1951 год – год больших трудов. Две станции метро: «Комсомольская», девять громадных мозаик, и «Новослободская», витражи и одна мозаика. За этот год сделаны все мозаики и витражи».

Конечно, мне было интересно, почему в мастерской стоит пустой холст большой величины? Прасковья Тихоновна не была удивлена моему вопросу, но все-таки, волнуясь, чувствуя большую ответственность, стала пояснять.  Центральной в творчестве Павла Корина, по мнению самого художника, должна была стать картина «Реквием» («Русь уходящая»). Она так и осталась не воссозданным полотном. Замысел написать эту трагическую картину возник еще в 1925 году во время похорон Патриарха Тихона в Донском монастыре. Увиденное зрелище потрясло художника. И главной стала идея – церковь выходит на последний парад. Казалось, вся Россия прибыла проститься с Патриархом, все, так нуждавшиеся в Боге, в вере – калики перехожие, странники, нищие, бездомные, убогие, калеки, слепцы с поводырями, монахи. Как воочию увидел Павел Корин историческую Русь XVI-XVII веков на улицах Москвы XX века. Вот, что занес он в записную книжку 12 апреля 1925 года: «Донской монастырь. Отпевание патриарха Тихона. С высокого входа собора видно было: вдали по ограде монастыря несли гроб, шло духовенство. Народа было великое множество. Был вечер перед сумерками, тихий, ясный. Народ стоял с зажженными свечами, плач, заупокойное пение. Прошел старичок схимник. Когда выходили из ограды монастыря, были сумерки. Около ограды стояли ряды нищих. В стороне сидел слепой и с ним мальчишка лет тринадцати, мальчишка держал чашку, куда ему кидали семишники и пятаки. Они пели какой-то старинный стих, каким-то странным старинным напевом. Помню слова: «Сердца на копья поднимем». На центральном полотне П.Корина, которое должно было стать ядром сюжета, перед закрытыми Царскими вратами - все митрополиты и будущие патриархи.

Эскизы к «Руси уходящей» художник писал в общей сложности с 1935 года по 1959 годы. В своей книге «Русь уходящая» митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим (Нечаев) вспомнил эпизод, как на персональной выставке Павла Корина в Москве в Академии художеств СССР в январе 1963 года, где доминирующими были эскизы к будущей, но так не состоявшейся картине «Русь уходящая», присутствовал Патриарх Московский Алексий I. Поскольку Патриарх и сопровождавшие его были в рясах, то студенты, глядя на них, шептались: «Смотри-смотри, «Русь уходящая» уходит». На что один из сопровождавших Патриарха, повернувшись, сказал: «А мы еще вернёмся».  Так и вышло. По поводу «Реквиема» Павел Корин писал в письме к С.В. Шервинскому 25 сентября 1958 года: «У меня был свой некий образ в искусстве, который вёл меня в жизни с юности, для осуществления этого образа я так много и упорно учился. Начало его осуществления приветствовал М.В.Нестеров – мой друг и наставник. Михаил Васильевич Нестеров мне говорил: «Если Вы не напишите этой картины, я Вам с того света буду грозить».

А о знаменитых триптихах «Александр Невский» и «Дмитрий Донской» Прасковья Тихоновна рассказывала, как Павла Дмитриевича часто спрашивали, зачем он заковал Александра Невского в латы. На это он отвечал, что мог бы одеть его в бархатные штанишки и сафьяновые сапоги, «но такой бы не вышиб Биргера из седла». Эти работы создавались в дни Великой Отечественной войны и были пронизаны глубокими идеями любви к Отечеству. «Мне думалось, что великая и мужественная народная трагедия - война, в которой выстояла Москва, выстояла Россия, - соединила тогда в моем сердце, в моем зрении  великие образы, противостоящие фашизму: Александр Невский – боец и рыцарь – был и Нестеровым, и Шаляпиным, и Горьким, и молодым парнем из родного моего Палеха, которого я наблюдал малышом, мальчиком, юношей, и который погиб под Москвой, и героями-летчиками, чьи портреты писал перед войной», - это отрывок из статьи П.Д.Корина об искусстве в той книге, которую подарила мне потом Прасковья Дмитриевна Корина. Мы встретились еще раз у нее на Пироговке, чтобы вместе послушать передачу, которая получилась из нашей беседы в декабре 1989 года. Она слушала и тихо плакала, не утирая слез.  

 

В тот памятный день Прасковья Тихоновна открыла такие бесценные сокровища своей души и памяти, своего духовного таланта, что крепче веришь: Русь - не уходящая – она стояла, стоит и стоять будет…на таких Прасковьях и Павлах. 

 

Оцените материал
(4 голосов)
Поделиться в соцсетях
Елена Студнева

Обозреватель журнала «Международная жизнь»