facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 4:55


Три кита Виктора Сухорукова Избранное

Суббота, 28 Апрель 2018 15:55

Его звание «Народный артист России» не формальная отметка заслуг в искусстве: вряд ли найдется в России человек, не знающий Виктора Сухорукова. Он потому и народный, что, играя роль, становится очень близким каждому, кто за ним наблюдает.

Журналисты очень любят Вас. Но Вы как-то сказали: «Они режиссируют мою исповедь, они корректируют мою правду». Какое у Вас отношение к ним?

Я к журналистам отношусь очень доброжелательно. Понимаю, что это их служба, и стараюсь соответствовать. То есть у меня есть мое предназначение, у вас – свое предназначение. Когда я что-то произношу, это уже моя правда и не надо ее исправлять, понимаете? А у пишущих людей есть такое свойство – добавлять, исправлять, корректировать. Лучше не бери, лучше не разговаривай, потому что мои ошибки – это мои ошибки и надо относиться к ним, как к сухоруковской речи, к сухоруковской мысли, а не просто «у меня формат – не формат, тут надо подрезать, добавить, убавить». В желтой прессе, к сожалению, – неисправимые врунишки, им мало правды, даже если она яркая, жареная. Даже если она обжигающая. Нет, они все время что-то добавляют, и такое, что аж оторопь берет! Думаешь, ну откуда это?

Например?

Одна газета написала, что, когда я возвращался из театра, меня покусала собака, потом отвезли на скорой, делали сорок уколов, и я потребовал эту собачку обезглавить. Ну ни одного слова правды! Тогда я задаю вопрос: а зачем? Ты что, заработал себе на проездной на метро? Я этого не понимаю. Поверьте, я отдаю себе отчет в том, что нужен сюжет, острота разговора, какая-то актуальность, и я пытаюсь всё это дать. Либо третье: надо сговариваться вместе и сочинять историю. Но есть, есть пишущие люди, которые самовольничают. Бог им судья!

Не хотела затевать разговор про фильм «Брат», но…

Не избежать!

Как не стать заложником роли, учитывая, что потом Вы сыграли еще нескольких бандитов?

Не стать, потому что я – игрок. Игра подразумевает ясный ум, холодное сердце, жёсткий расчет. Это профессия. Заложником можно быть там, где ты безволен, где от тебя ничего не зависит. Я все контролирую, и как только перестану контролировать, везите меня в сумасшедший дом.

Есть ряд режиссеров, с которыми Вы согласились работать только потому, что к ним прикоснулся Балабанов. И даже снялись в сериале…

Это Игорь Волошин «Физрук», которого погладил по плечу Балабанов. Я ему поверил и разочарован.

Разочарованы ролью?

Я разочарован сериалом, это не мой формат. То, что я увидел, мне показалось скучным, неинтересным и даже вредным.

Почему?

Пустышка! Нет там ни пользы, ни радости, ни какой-то здоровой эмоции. Тыр-пыр, тыр-пыр, ква-ква-ква и все.

Получается, есть роли, о которых Вы жалеете?

Да, много, не хочу говорить. Ну зачем я буду ругать самого себя. Такие есть, но на этот вопрос можно сказать «лучше о них не вспоминать».

Кого из людей в своей жизни, кроме Балабанова, Вы могли бы назвать поворотными в судьбе?

Я думаю, поворотным даже Балабанов не стал, просто он сделал фильмы «Брат» и «Брат 2». Cам того не ведал, что они станут настолько популярны, что уже новое поколение людей будет их смотреть и хвалить. Нет, это не поворот судьбы, это очередная моя ступенька в жизни. Леша это писал специально для меня, и мы уже были знакомы. А вот судьбы поворачивают совсем в других ситуациях, например, когда меня приняли в институт – это поворот судьбы, когда меня Петр Фоменко взял в «Театр комедии» в Ленинграде – это поворот судьбы, когда меня изгоняет Губанов из театра по статье за пьянку – это поворот судьбы, когда меня возвращает обратно под купол искусства неизвестная никому Ирина Стручкова-Жукова и Геннадий Егоров меня принимает в Театр Ленинского комсомола (ныне «Балтийский дом») – вот они и есть судьбоносные люди, которых можно назвать светочами. Я считаю, что кино или успех какой-то роли не могут быть поворотными. Мы же с Балабановым расстались после «Жмурок» и больше никогда не встречались, никогда до самой смерти, а в это время у меня были такие режиссеры, что их можно назвать моими монастырями: Лунгин, Мельников, Говорухин, Панфилов. Это и «Остров», и «Бедный, бедный Павел»...

И даже фильм о Мандельштаме «Сохрани мою речь навсегда», который по сути и не фильм в традиционном его понимании, – не поворот?

Роман Либеров предложил мне сыграть, именно сыграть, не появляясь на экране. Это катарсис и опять не поворот судьбы. Это явление в моей жизни, чудо. Я-то остался тем же, только теперь в моем арсенале есть такая работа, которой я горжусь. Правда, пока премии ни одной не получил, а роль тяжелая.

Вспоминая, как Вы читали в фильме стихи «Эривань, Эривань…» из цикла про Армению, не могу не спросить про Енгибарова. Знаю, что его творчество сыграло важную роль в Вашей истории.

Вот жизнь прошла, а я могу вернуться к памяти об этом человеке уже с другими мыслями. Там он был для меня клоун, но я не понимал, почему я в него влюбился. А ведь были Олег Попов, Юрий Никулин, Карандаш… Сегодня, уже пожив, устав от жизни, когда набрался опыта, профессионализма, я вдруг понимаю, почему был влюблен именно в Леонида Енгибарова. Он был в сюжете, и не просто клоуном, а образом, печальным образом. Немного громкие слова и, может, демагогично звучит, но Енгибаров не был смешителем. Он рассказывал судьбу человека в каждом своем номере. Он - гений. Честно говоря, мне так хотелось быть похожим на него.

Цитирую Вас: «Я отмахиваюсь от пессимизма, от оппозиции, от людей, сопротивляющихся тому, что происходит вокруг. От людей спорящих». Это от боязни конфликтов или от нежелания себя растрачивать? 

Нет, я слишком долго живу. Я прошел сквозь сито не только красивой жизни, но и ошибок, и заблуждений, которые сочиняли вот эти дискуссии, вот эти борьбы, эти оппозиционные силы. Когда люди сталкивали друг друга, сталкивались сами, мутили, что-то закручивали, потом бросали весь этот хлам и уходили в разные стороны. Мы, а я и есть народ или часть народа, этот хлам разгребаем. Понимаете, одно дело – спорить с чертежами в руках, с конкретными задачами, объяснимыми, убедительными, другое – просто говорить «ты – плохой, а я – хороший». К сожалению, у нас огромное количество людей, которые дымят безо всякого огня. Чадят, задохнуться можно! Со всех сторон, не только со стороны власти. Демагогии много, она губительна, а потом… у меня же есть Родина и я ею дорожу. Я всегда слушаю тот или иной спор, оборачиваюсь назад на свою Родину и смотрю, а полезно ей это или не полезно.

Вы смогли бы жить в другой стране?

Нет. Я уже это понял, поездив. Хотя я обожаю мир и вообще считаю, что если человек родился, он заслужил возможность путешествовать и выбирать. Но! У вас может быть в жизни быть три страны, но три Родины не бывает. Родина – одна и вы либо ее сохраняете для себя в себе на все времена до конца жизни, либо вы от нее отказываетесь, вот и всё. А просто иметь Родину, но не думать о ней, игнорировать – так не получится.

Кино или театр?

Там, где любят, там, где зовут.

А если любят и там, и там?

Так не бывает, но если Вы мне предлагаете выбор, я выберу театр. Почему?

Потому что невозможно смонтировать и все это живая эмоция?

Живые зрители. Вот смотрите, кино – это производство. Я перед камерой, прожектора, машина крутится, потом я ухожу из павильона, остается режиссер, еще неизвестное количество людей монтируют – они все делают без меня. То есть я – хозяин себя только пока я на съемках, на площадке, потом я ухожу и все остальное сочиняется без меня. И что там сделает режиссер, я не знаю. Когда наступает время премьеры фильма, я могу увидеть на экране совсем не то, над чем работал. Там царствуют режиссер и продюсер. В театре хозяин – я. Всего себя, всего целиком, до гола, без остатка. Я и режиссер, и царь, и бог на сцене, но самое главное – зритель сию минуту со мной, я знаю, перед кем совершаю действо, ошибки и чудеса, которые возникают. Всё сию минуту, сейчас только для этих людей. Это катарсис, это такое наслаждение! Наступает время проката кино, в зрительном зале могут быть 15 человек. Я понимаю, что этих залов много по всей стране, но тем не менее я не ведаю, сколько человек увидят картину. Может быть, действительно миллионы людей, но за какой-то период времени. Каждый вечер, когда я выхожу на сцену театра, 800, 1000, 1200 мест – все забито сейчас, в эту минуту. Они все мои, со мной, а я – с ними.  Театр и кино – настолько разные миры, настолько разные состояния, что и сравнивать-то не следует, но если говорить, где мне сегодня здоровее, то, конечно, в театре. Я заканчиваю свою большую, тяжелую, потную работу и публика взрывается аплодисментами, и я эти аплодисменты впитываю в себя как здоровье, как счастье, как чудо, как награду и уношу с собой вместе с цветами. В кино этого может не случиться.

Театр изменился за последние годы?

Конечно, изменился, он стал разнообразнее. Это зависит, как ни странно, от развития страны. Немножко политически звучит, но именно от того, как живет страна, так живет и театр.

У нас в России сегодня театр с великим разнообразием, то есть на любой вкус и цвет. В данном случае я сторонник консервативного традиционного театра, но в свою академическую школу, которую мне дали учителя 40 лет назад, я привношу и экспериментаторство, и затейность, и фантазии, и новшества, и, конечно, свои ошибки. Я сочиняю свой театр для себя, внутри себя, для своей публики и, выходя, казалось бы, по известным канонам на сцену, конечно, я привношу и что-то свое, что свойственно только мне, что принадлежит только Сухорукову. В этом есть, может быть, уникальность личности-актера. Когда я работаю по определенным шаблонам, лекалам, я вдруг делаю то, чему не учат в школе. Я – не сторонник разделения «Вот это новый театр, это авангардный, это консервативный, а это нафталинный» – категорически не согласен.

Но есть же, например, Юрий Бутусов…

Это его стиль, его метода, его почерк, его характер, черт возьми! Он так видит. А я вижу по-другому, но мы все равно видим мир. Мы делаем театр на этой земле с этими людьми. С приспособлениями, которые существуют под рукой. Просто кто-то придумал вот такой изобразительный ряд, вот такой образ. Поверьте мне, и в одетом виде можно быть голым.

Играть на российской сцене и вне ее это большая разница?

Даже внутри страны, в России, когда мы выезжаем в регионы, как принято говорить у нас, появляются новые реакции. Это радует, значит зрители нашли, увидели и услышали то, что не услышали в Москве. Есть разница? Конечно, есть, но она небольшая. Почему? Потому что мы можем по-разному играть, но сохраняем так называемую концепцию. Такое вот непонятное слово. То есть, рассказывая истории, я могу сделать паузу короче или длиннее, могу засмеяться или не засмеяться, но саму историю мы рассказываем так, как велел нам режиссер.

Вы очень востребованный артист...

Это правда.

…и тут я встречаю фразу, которая меня поразила: «Раньше я был одержим мечтой, сейчас я одержим другим, как это ни странно, я готовлю свою старость, свою тишину, я готовлюсь к кладбищу». 

Почему?

Потому что я знаю нескольких артистов, для которых момент забвения самое страшное, что может с ними случиться.

Только потому, что они не осознают, что это неизбежно. Все человечество роднит не рождение, не сама жизнь. Мы в рождении разные, и в потоке жизни мы все не похожи друг на друга. Даже если нас табуном поведут по одной дороге, мы будем по-разному шагать, но смерть у всех общая. Мы все умрем. Люди этого боятся, страшатся, они бегут от этой мысли. Зачем убегать от реальности? Я эту реальность осознаю.

Что вас раздражает в дне сегодняшнем?

Суета и ложь. Много врут люди, много придумывают, накручивают друг друга. Вот это и раздражает. Живут как-то неискренно, и главное – врать-то можно, если от этого вранья – польза другим. Но врут, чтобы тебе хуже стало, а им лучше. Корыстный мир стал, корыстолюбив. Так это заметно. И врут, и обманывают, и даже денег не платят. Все химичат, химичат, думая, что я этого не понимаю. Идет какая-то подмена.

Вы много говорите о том, что Он Вам помогает. Все же Божий промысел или судьба, которую мы строим сами?

Впервые сейчас сформулирую, может быть, я и не прав. Я сказал, судьбе не приказывают, с судьбой не спорят, судьбе не потакают. Судьбе нельзя указать, с ней можно только договориться или помочь ей. С судьбой надо дружить. Почему я так рассудил? Потому что я не знаю, что такое судьба, и никто не знает. Мы что-то придумали: судьба, судьба, судьба... А вера – это очень понятное чувство: веришь в то, что делаешь, веришь в человека, в вещь, в жизнь, в путь. Это та опора, которая тебе говорит: «Ты же веришь, иди». Вера – это как раз мотор. Бог – он ведь у каждого свой, по-особому написанный, придуманный, и разговариваем мы все только индивидуально. Есть между нами некая игровая площадка: религия, церковь, мечеть и т.д. Вера мне помогает, это все равно как костыли у мечты. Я мечтаю, я фантазирую, но если верю, то такое ощущение, что я ставлю свою фантазию на колеса и теперь надо ехать к ней. Могут быть препятствия, трудности, затыки, булыжники под этими колесами, но верой ты двигаешь мечту к определенной цели. А судьба – она либо есть, либо нет, либо сложится, либо не сложится. Нет. Верить надо, а о судьбе надо только помнить. Мы даже чаще словом «судьба» прикрываемся, а не реализовываем какие-то вещи. В данном случае я – глубоко верующий человек и мне это помогает, но… У меня есть три кита: терпение, жертвенность и непредательство. Расшифрую: теряя, не жалей об этом, отдавая, не жди ничего взамен. И вера должна подкрепляться этим. Идя к определенной цели или занимаясь каким-то делом, знай, что потери неизбежны.

Вы много теряли в жизни?

Немеренно. Поэтому я любое событие обозначаю чудом. В моей жизни уже нет случайностей, только чудеса.

 

Благодарим за помощь в организации интервью «Русскую гостиную» в Вене и лично Евгению Лумес. 

 

Мнение автора может не совпадать с позицией Редакции

Последнее изменение Четверг, 31 Май 2018 13:23
Оцените материал
(8 голосов)
Поделиться в соцсетях