facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 3:55
Каринэ Арутюнян

Каринэ Арутюнян

Три кита Виктора Сухорукова

Суббота, 28 Апрель 2018 15:55

Его звание «Народный артист России» не формальная отметка заслуг в искусстве: вряд ли найдется в России человек, не знающий Виктора Сухорукова. Он потому и народный, что, играя роль, становится очень близким каждому, кто за ним наблюдает.

Журналисты очень Вас любят. Но Вы как-то сказали: «Они режиссируют мою исповедь, они корректируют мою правду». Какое у Вас отношение к ним?

Я к журналистам отношусь очень доброжелательно. Понимаю, что это их служба, и стараюсь соответствовать. То есть у меня есть мое предназначение, у вас – свое предназначение. Когда я что-то произношу, это уже моя правда и не надо ее исправлять, понимаете? А у пишущих людей есть такое свойство – добавлять, исправлять, корректировать. Лучше не бери, лучше не разговаривай, потому что мои ошибки – это мои ошибки и надо относиться к ним, как к сухоруковской речи, к сухоруковской мысли, а не просто «у меня формат – не формат, тут надо подрезать, добавить, убавить». В желтой прессе, к сожалению, – неисправимые врунишки, им мало правды, даже если она яркая, жареная. Даже если она обжигающая. Нет, они все время что-то добавляют, и такое, что аж оторопь берет! Думаешь, ну откуда это?

Например?

Одна газета написала, что, когда я возвращался из театра, меня покусала собака, потом отвезли на скорой, делали сорок уколов, и я потребовал эту собачку обезглавить. Ну ни одного слова правды! Тогда я задаю вопрос: а зачем? Ты что, заработал себе на проездной на метро? Я этого не понимаю. Поверьте мне, я отдаю себе отчет в том, что нужен сюжет, острота разговора, какая-то актуальность, и я пытаюсь все это дать. Либо третье: надо сговариваться вместе и сочинять историю. Но есть, есть пишущие люди, которые самовольничают. Бог им судья!

Не хотела затевать разговор про фильм «Брат», но…

Не избежать!

Как не стать заложником роли, учитывая, что потом Вы сыграли еще нескольких бандитов?

Не стать, потому что я – игрок. Игра подразумевает ясный ум, холодное сердце, жёсткий расчет. Это профессия. Заложником можно быть там, где ты безволен, где от тебя ничего не зависит. Я все контролирую, и как только перестану контролировать, везите меня в сумасшедший дом.

Есть ряд режиссеров, с которыми Вы согласились работать только потому, что к ним прикоснулся Балабанов. И даже снялись в сериале…

Это Игорь Волошин «Физрук», которого погладил по плечу Балабанов. Я ему поверил и разочарован.

Разочарованы ролью?

Я разочарован сериалом, это не мой формат. То, что я увидел, мне показалось скучным, неинтересным и даже вредным.

Почему?

Пустышка! Нет там ни пользы, ни радости, ни какой-то здоровой эмоции. Тыр-пыр, тыр-пыр, ква-ква-ква и все.

Получается, есть роли, о которых Вы жалеете?

Да, много, не хочу говорить. Ну зачем я буду ругать самого себя. Такие есть, но на этот вопрос можно сказать «лучше о них не вспоминать».

Кого из людей в своей жизни, кроме Балабанова, Вы могли бы назвать поворотными в судьбе?

Я думаю, поворотным даже Балабанов не стал, просто он сделал фильмы

«Брат» и «Брат 2». Cам того не ведал, что они станут настолько популярны, что уже новое поколение людей будет их смотреть и хвалить. Нет, это не поворот судьбы, это очередная моя ступенька в жизни. Леша это писал специально для меня и

мы уже были знакомы. А вот судьбы поворачивают совсем в других ситуациях, например, когда меня приняли в институт – это поворот судьбы, когда меня Петр Фоменко взял в «Театр комедии» в Ленинграде – это поворот судьбы, когда меня изгоняет Губанов из театра по статье за пьянку – это поворот судьбы, когда меня возвращает обратно под купол искусства неизвестная никому Ирина Стручкова-Жукова и Геннадий Егоров меня принимает в Театр Ленинского комсомола (ныне «Балтийский дом») – вот они и есть судьбоносные люди, которых можно назвать светочами. Я считаю, что кино или успех какой-то роли не могут быть поворотными. Мы же с Балабановым расстались после «Жмурок» и больше никогда не встречались, никогда до самой смерти, а в это время у меня были такие режиссеры, что и (убрать слово) их можно назвать моими монастырями: Лунгин, Мельников, Говорухин, Панфилов. Это и «Остров», и «Бедный, бедный Павел»...

И даже фильм о Мандельштаме «Сохрани мою речь навсегда», который по сути и не фильм в традиционном его понимании – не поворот?

Роман Либеров предложил мне сыграть, именно сыграть, не появляясь на экране. Это катарсис и опять не поворот судьбы. Это явление в моей жизни, чудо. Я-то остался тем же, только теперь в моем арсенале есть такая работа, которой я горжусь. Пока премии ни одной не получил, а роль тяжелая.

Вспоминая, как Вы читали в фильме стихи «Эривань, Эривань…» из цикла про Армению, не могу не спросить про Енгибарова. Знаю, что его творчество сыграло важную роль в Вашей истории.

Вот жизнь прошла, а я могу вернуться к памяти об этом человеке уже как-то (убрать слово)  с другими мыслями. Там он был для меня клоун, но я не понимал, почему я в него влюбился. А ведь были Олег Попов, Юрий Никулин, Карандаш… Сегодня, уже пожив, устав от жизни, когда набрался опыта, профессионализма, я вдруг понимаю, почему был влюблен именно в Леонида Енгибарова. Он был в сюжете, и был не просто клоуном, а образом, печальным образом. Немного громкие слова и, может, демагогично звучит, но Енгибаров не был просто  (убрать слово) клоуном-смешителем. Он рассказывал судьбу человека в каждом своем номере. Он - гений. Честно говоря, мне так хотелось быть похожим на него, потому что именно в клоунской маске он рассказывал сюжет. (убрать)

Цитирую Вас: «Я отмахиваюсь от пессимизма, от оппозиции, от людей, сопротивляющихся тому, что происходит вокруг. От людей спорящих». Это от боязни конфликтов или от нежелания себя растрачивать? 

Нет, я слишком долго живу. Я прошел сквозь сито не только красивой жизни, но и ошибок, и заблуждений, которые сочиняли вот эти дискуссии, вот эти борьбы, эти оппозиционные силы. Когда люди сталкивали друг друга, сталкивались сами, мутили, что-то закручивали, потом бросали весь этот хлам и уходили в разные стороны. Мы, а я и есть народ или часть народа, этот хлам разгребаем. Понимаете, одно дело – спорить с чертежами в руках, с конкретными задачами, объяснимыми, убедительными задачами(убрать слово), другое – просто говорить «ты – плохой, а я – хороший». К сожалению, у нас огромное количество людей, которые просто (убрать слово) дымят безо всякого огня. Чадят, задохнуться можно! Со всех сторон, не только со стороны власти. Демагогии много, она губительна, а потом… у меня же есть Родина и я ею дорожу. Я всегда слушаю тот или иной спор, оборачиваюсь назад на свою Родину и смотрю, а полезно ей это или не полезно.

Вы смогли бы жить в другой стране?

Нет. Я уже это понял, поездив. Хотя я и путешественник, (убрать слово) обожаю мир и вообще считаю, что если человек родился, он заслужил иметь (убрать слово) возможность путешествовать и выбирать. Но! У вас может быть в жизни быть три страны, но три родины не бывает. Родина – одна и вы либо ее сохраняете для себя в себе на все времена до конца жизни, либо вы от нее отказываетесь, вот и всё. А просто иметь Родину, но не думать о ней, игнорировать – так не получится.

Кино или театр?

Там, где любят, там, где зовут.

А если любят и там, и там?

Так не бывает, но если Вы мне предлагаете выбор, я выберу театр. Почему?

Потому что невозможно смонтировать и все это живая эмоция?

Живые зрители. Вот смотрите, кино – это производство. Я перед камерой, прожектора, машина крутится, потом я ухожу из павильона, остается режиссер, еще неизвестное количество монтируют – они все делают без меня. То есть я – хозяин себя только пока я на съемках, на площадке, потом я ухожу и все остальное сочиняется без меня. И что там сделает режиссер, я не знаю. Когда наступает время премьеры фильма, я могу увидеть на экране совсем не то, над чем работал, что сочинял. (убрать). Там царствуют режиссер и продюсер. В театре хозяин – я. Всего себя, всего целиком, до гола, без остатка. Я и режиссер, и царь, и бог на сцене, но самое главное – зритель сию минуту со мной, я знаю, перед кем я (убрать слово) совершаю действо, ошибки и чудеса, которые возникают. Всё сию минуту, сейчас только для этих людей. Это катарсис, это такое наслаждение! Наступает время проката кино, в зрительном зале могут быть 15 человек. Я понимаю, что этих залов много по всей стране, но тем не менее я не ведаю, сколько человек увидят картину. Может быть, действительно миллионы людей, но за какой-то период времени. Каждый вечер, когда я выхожу на сцену театра, 800, 1000, 1200 мест – все забито сейчас, в эту минуту. Они все мои, со мной, а я – с ними. Поэтому разница огромна. (убрать слово)  Театр и кино – настолько разные миры, настолько разные состояния, что и сравнивать-то не следует, но если говорить, где мне сегодня здоровее, то, конечно, в театре. Я заканчиваю свою большую, тяжелую, потную работу и публика взрывается аплодисментами, и я эти аплодисменты впитываю в себя как здоровье, как счастье, как чудо, как награду и уношу с собой вместе с цветами. В кино этого может не случиться.

Театр изменился за последние годы?

Конечно, изменился, он стал разнообразнее. Это зависит, как ни странно, от развития страны. Немножко политически звучит, но именно от того, как живет страна, так живет и театр.

У нас в России сегодня театр с великим разнообразием, то есть на любой вкус и цвет. В данном случае я сторонник консервативного традиционного театра, но в свою академическую школу, которую мне дали учителя 40 лет назад, я привношу и экспериментаторство, и затейность, и фантазии, и новшества, и, конечно, свои ошибки. Я сочиняю свой театр для себя, внутри себя, для своей публики и, выходя, казалось бы, по известным канонам на сцену, конечно, я привношу и что-то свое, что свойственно только мне, что принадлежит только Сухорукову. В этом есть, может быть, уникальность личности-актера. Когда я работаю по определенным канонам, (убрать слово) шаблонам, лекалам, я вдруг делаю то, чему не учат в школе. Я – не сторонник разделения «Вот это новый театр, это авангардный, это консервативный, а это нафталинный» – категорически не согласен.

Но есть же, например, Юрий Бутусов…

Это его стиль, его метода, его почерк, его характер, черт возьми! Он так видит. А я вижу по-другому, но мы все равно видим мир. Мы делаем театр на этой земле с этими людьми. С приспособлениями, которые существуют под рукой. Просто кто-то придумал вот такой изобразительный ряд, вот такой образ. Поверьте мне, и в одетом виде можно быть голым.

Играть на российской сцене и вне ее это большая разница?

Даже внутри страны, в России, когда мы выезжаем в регионы, как принято говорить у нас, появляются новые реакции. Это радует, значит зрители нашли, увидели и услышали то, что не услышали в Москве. Есть разница? Конечно, есть, но она небольшая. Почему? Потому что мы можем по-разному играть, но сохраняем так называемую концепцию. Такое вот непонятное слово. То есть, рассказывая истории, я могу сделать паузу короче или длиннее, могу засмеяться или не засмеяться, но саму историю мы рассказываем так, как велел нам режиссер.

 Вы очень востребованный артист...

Это правда.

…и тут я встречаю фразу, которая меня поразила: «Раньше я был одержим мечтой, сейчас я одержим другим, как это ни странно, я готовлю свою старость, свою тишину, я готовлюсь к кладбищу». 

Почему?

Потому что я знаю нескольких артистов, для которых момент забвения самое страшное, что может с ними случиться.

Только потому, что они не осознают, что это неизбежно. Все человечество роднит не рождение, не сама жизнь. Мы в рождении разные, и в потоке жизни мы все не похожи друг на друга. Даже если нас табуном поведут по одной дороге, мы будем по-разному шагать, но смерть у всех общая. Мы все умрем. Люди этого боятся, страшатся, они бегут от этой мысли. Зачем убегать от реальности? Я эту реальность осознаю.

Что вас раздражает в дне сегодняшнем?

Суета и ложь. Много врут люди, много придумывают, накручивают друг друга. Вот это и раздражает. Живут как-то неискренно, и главное – врать-то можно, если от этого вранья – польза другим. Но врут, чтобы тебе хуже стало, а им лучше. Корыстный мир стал, корыстолюбив. Так это заметно. И врут, и обманывают, и даже денег не платят. Все химичат, химичат, думая, что я этого не понимаю. Идет какая-то подмена.

Вы много говорите о том, что Он Вам помогает. Все же Божий промысел или судьба, которую мы строим сами?

Впервые сейчас сформулирую, может быть, я и не прав. Я сказал, судьбе не приказывают, с судьбой не спорят, судьбе не потакают. Судьбе нельзя указать, с ней можно только договориться или помочь ей. С судьбой надо дружить. Почему я так рассудил? Потому что я не знаю, что такое судьба, и никто не знает. Мы что-то придумали: судьба, судьба, судьба... А вера – это очень понятное чувство: веришь в то, что делаешь, веришь в человека, в вещь, в жизнь, в путь. Это та опора, которая тебе говорит: «Ты же веришь, иди». Вера – это как раз мотор. И(убрать слово) Бог – он ведь у каждого свой, по-особому написанный, придуманный, и разговариваем мы все только индивидуально. Есть между нами некая игровая площадка: религия, церковь, мечеть и т.д. Вера мне помогает, это все равно как костыли у мечты. Я мечтаю, я фантазирую, но если верю, то такое ощущение, что я ставлю свою фантазию на колеса и теперь надо ехать к ней. Могут быть препятствия, трудности, затыки, булыжники под этими колесами, но верой ты двигаешь мечту к определенной цели. А судьба – она либо есть, либо нет, либо сложится, либо не сложится. Нет. Верить надо, а о судьбе надо только помнить. Мы даже чаще словом «судьба» прикрываемся, а не реализовываем какие-то вещи. В данном случае я – глубоко верующий человек и мне это помогает, но… У меня есть три кита: терпение, жертвенность и непредательство. Расшифрую: теряя, не жалей об этом, отдавая, не жди ничего взамен. И вера должна подкрепляться этим. Идя к определенной цели или занимаясь каким-то делом, знай, что потери неизбежны.

Вы много теряли в жизни?

Немеренно. Поэтому я любое событие обозначаю чудом. В моей жизни уже нет случайностей, только чудеса.

 

Благодарим за помощь в организации интервью «Русскую гостиную» в Вене и лично Евгению Лумес.

 

 

Мнение автора может не совпадать с позицией Редакции

фото из личного архива

С Ольгой Есиной и Кириллом Курлаевым мы встретились ранним утром в очень венской обстановке: кафе «Захер», из окон которого видна Венская опера. Знаково, ведь Ольга – ее ведущая балерина, а Кирилл – недавно завершивший свою карьеру первый солист, а ныне – руководитель нескольких проектов, так или иначе связанных с балетом. Муж и жена, партнеры, коллеги– их объединяет и личное, и профессиональное. О жизни на сцене, вне ее и об отличиях русского и европейского балета.

 

Кирилл, Вы из Москвы, Ольга из Петербурга, характер этих городов отразился в вас?

Кирилл Курлаев: Из московской суеты я уехал очень рано – в 15 лет. В Австрии я живу уже 20 лет, поэтому на меня больше повлиял местный темперамент.

Ольга Есина: Кирилл – совершенно не москвич, по складу характера он, скорее, петербуржец.

 

Как в ваших жизнях возникла Австрия?

К.К.: Очень случайно! По выходным я дополнительно занимался с труппой Большого театра. Однажды, это было в 1997 году, в Москву приехал директор штутгартской Академии балета Алекс Урсуляк. После репетиции он сказал родителям, что хочет пригласить меня в свою школу. Пока документы обрабатывались, Урсуляк переехал работать в Австрию, в Санкт-Пёльтен, куда позвал и меня. В академии я проучился 1,5 года, а потом перешел в балетную школу при Венской опере.

О.Е.: Я два года проработала в Мариинском театре, куда точно так же на спектакль приехал директор Венского государственного балета, увидел меня и предложил соло-контракт в Вене.

 

Но ведь потом Вы вернулись в Мариинский в качестве приглашенной балерины…

О.Е.: Меня пригласили сначала на гала-концерт, потом на один спектакль, на другой и как-то пошло-поехало. Мне предлагали остаться в Мариинке, какое-то время я очень металась, потому что дом, семья – все было так приятно, так близко. В итоге я решила, что буду работать на два театра. В Вене мне в виде исключения дали такую возможность, а потом я ушла в декрет. Теперь все мое свободное время занимает малышка.

 

К слову о малышке, одновременно четыре первых солистки Венского государственного балета ушли в декрет. Сцена на какой-то период опустела. Насколько поменялась ваша жизнь с рождением дочери?

К.К.: Поменялось абсолютно все. Многие вещи, которые раньше казались важными, отошли на второй план. У нас очень радостный ребенок, приходишь домой и забываешь и об усталости, и о каких-то трудностях.

О.Е.: Теперь вся наша жизнь – вокруг нее, будь это работа, школа, да все что угодно. Любое свободное время мы всегда проводим с дочкой.

 

Ольга, после Мариинки тяжело было привыкнуть к европейскому театру?

О.Е.: Очень тяжело, я сразу пришла в Венскую оперу на позицию солистки. Могу сказать на примере «Лебединого озера»: я танцевала его и в Мариинке, и тут. Мне говорили: «Не то, здесь должно быть иначе», а я боролась до последнего и делала так, как мне хотелось и как привыкла. Это не воспринималось ни публикой, ни особенно педагогами. Со временем я нашла для себя в этой хореографии ту линию, которой мне приятно следовать, и начала танцевать уже так, как принято на венской сцене.

 

«Не то, должно быть иначе», насколько здесь есть место свободе артиста или все же хореограф – авторитарная фигура?

О.Е.: Это самое главное отличие: здесь нет свободы. В России все постановки концентрируются на индивидуальности танцовщика: у кого-то красивые руки, у кого-то отточенная техника – все ведь разные. Мелочи всегда можно изменить и подстроить, чтобы спектакль выглядел органично. В Вене – нет: есть хореография, ты делаешь так, как сказано.

К.К.: Я скажу, откуда это. В фондах, например, в Нуриевском, работают люди, которые контролируют правильность исполнения конкретной хореографии. Театр, приобретая балет, обязан выполнить пункты договора. В нем прописано, что все должно быть исполнено так, как поставлено изначально, поэтому ты не можешь сделать ни шаг влево, ни шаг вправо.

 

Что дала европейская сцена из того, чего не дала российская?

К.К.: Вопрос Оле, потому что в России я танцевал больше как гость.

О.Е.: Совсем разные ощущения. Европейская сцена дала чистоту исполнения в танце – здесь это больше ценится. В России можно технически что-то не сделать, но зато очень глубоко и эмоционально провести спектакль, и никто не скажет, что было нехорошо.

 

Артисты балета рассказывают, что для определенных партий есть жесткие критерии роста…

К.К.: Все зависит от вкусов руководителя труппы.

О.Е.: Это правда. Когда я работала в Мариинском театре, считалось, что «Лебединое озеро» должны танцевать только высокие девушки. А здесь и также в Большом театре есть «лебеди» любого роста.

 

А то, что основной состав Венского государственного балета составляют «наши», это тоже вкус руководителя или достоинство российской системы  образования?

К.К.:  Все вместе. Во-первых, наша школа более требовательна, а, во-вторых, Дьюла Харангозо, прежний директор балета, венгр, окончил Вагановскую академию и очень любит русский репертуар, поэтому в труппу театра пригласил много артистов из России.

О.Е.: Но я хочу заметить, что костяк русских солистов остался и при Мануэле Легри. Он тоже очень уважает русскую школу, понимает и поддерживает ее.

 

В 2020 году Венскую оперу возглавит новый директор Богдан Рошчич. Уже известно, кто будет руководить балетом?

К.К.: Имя балетного директора должны назвать в течение года. Всегда, когда меняется руководитель, артисты пребывают в напряжении, потому что не знают новых вкусов. Я помню, когда Мануэль только пришел, в воздухе витал вопрос, поддержит он русских артистов или будет менять. Все же французская балетная школа тоже считается очень хорошей, но она отличается от нашей. Легри никого не уволил.  

 

Классика или современность?

К.К.: Мне ближе современность. Как артист ты можешь намного лучше раскрыться в современном танце, нежели в классическом, и по типу я больше неоклассик.

О.Е.: Я, честно говоря, очень люблю классику, но не здешнюю, а русскую. Возможно, поэтому меня в одно время очень тянуло домой – там другие спектакли, другая хореография, в них себя чувствуешь себя иначе. Здесь в основном идет классика Рудольфа Нуриева, постановки очень интересные и технические сложные для любой балерины, но наши мне ближе.

 

Какую роль в жизни балетного артиста играют премии и награды?

О.Е.: Приятно, но для сценической жизни это не имеет такого значения, как, например, в спорте, когда гонорары сразу подскакивают на другой уровень. Немного разные вещи – быть конкурсным танцовщиком и участвовать в спектаклях в театре.

К.К.: Есть артисты, у которых миллион наград, гран-при разных конкурсов, но они все равно не востребованы. А есть те, у кого ничего нет, а они танцуют по всему миру. Не могу сказать, что даже награды за роли что-то решают.

 

Вы основали Элитный лицей для детей, почему выбрали именно такой формат?

К.К.: Мы всегда хотели создать центр, где дети могли бы всесторонне развиваться. В Вене детки ходят на балет в одно место, на фортепиано – в другое, на язык – в третье... Мне хотелось это объединить и дать возможность прикоснуться сразу к нескольким направлениям в одном месте.

О.Е.: Не всегда родители понимают, чем в будущем будет заниматься их ребенок. Его несколько месяцев водят на фортепиано, которое ему не нравится, потом пробуют что-то другое и пока найдут то, в чем он может раскрыться, проходит много времени. Наша идея – объединить все это в одном месте, чтобы дети, прикоснувшись к разным дисциплинам, сказали: «Мама, мне нравится это!». Чем раньше распознаешь талант, тем успешнее его разовьешь. Мама совершенно случайно привела меня на балет в шесть лет и угадала. Теперь это моя профессия, я в ней успешна. А если бы меня отдали куда-то в другое место, я бы просто потеряла время.

 

Вы ориентировались на русскоязычную аудиторию?

О.Е.: У нас русские имена, нас здесь знают, и, конечно, потянулись соотечественники, но мы никогда не нацеливались именно на русскоязычную аудиторию.

К.К.: Мы поддерживаем талантливых детей, стараемся их развивать, отправлять на конкурсы, объяснять родителям, что нужно сделать для достижения каких-то высот.  Периодически мы сами даем мастер-классы, два раза в год устраиваем детские концерты, вместе готовим сценарий, репетируем.

О.Е.: Сразу видно, у кого что получается. Мы как никто знаем, сколько нужно пережить, чтобы сложилась успешная карьера. Помощь других людей, удача – все должно совпасть. Мы стараемся облегчить родителям и детям начало их пути.

 

Балет – это Божий дар или ремесло?

О.Е.: В любой профессии должна быть и голова на плечах, и сердце в груди, и душа.

К.К.: Скажу честно: те, для кого балет – ремесло, добиваются больших успехов. Несмотря на талант от Бога, надо очень-очень много работать. Все, кто приходит работать в Венскую оперу, – одарены, но не у всех...

О.Е.: ...получается развить этот талант и стать успешным артистом.

 

Но есть также отбор по физическим данным.

К.К.: Я не могу сказать, что у меня для балета – какие-то особые данные, но педагог всегда говорил: «Надо больше работать!». Меня никогда бы не взяли, например, в Вагановскую академию или Московское хореографическое училище, тем не менее я многого добился. И знаю ребят, которых выгнали из академий за профнепригодность, а сейчас они – ведущие солисты лучших сцен мира.

О.Е.: Меня не хотели брать в академию из-за недостаточных данных для поступления, а детей, которых взяли «с руками и ногами», в дальнейшем отчислили. В 10-летнем возрасте трудно понять, что вырастет, ведь должно сложиться столько факторов: и фигура, и длина ног, и трудолюбие. Конечно, если ребенок безумно хочет учиться, это уже полдела – сразу понятно, что он будет работать.

 

А свою дочь вы отдадите в балет?

О.Е.: Мы не будем ее ни к чему принуждать, но прекрасно понимаем, что так как работаем в этой среде всю жизнь, она постоянно будет находиться в театре. Если мы заметим у нее талант и желание, пусть занимается, но дочь обязательно получит дополнительное образование.

К.К.: Наша профессия нестабильна, сегодня ты танцуешь, завтра – нет. Может что-то не сойтись по здоровью или поменяться вкус руководства, поэтому надо иметь второе образование.

 

Кирилл, Вы завершали свою балетную карьеру очень важной для Австрии ролью Рудольфа. Так совпало или это был Ваш выбор?

К.К.: Сложилось и сложилось хорошо. Партия кронпринца Рудольфа – одна из самых тяжелых для танцора. Она яркая, но очень тяжелая. Мне хотелось поставить жирную точку в карьере, и в том году этот балет был в репертуаре, поэтому все удачно совпало.

 

Кого больше среди ваших друзей – австрийцев или русских?

К.К.: Тяжело сказать, опера интернациональна. В балетной труппе работают артисты из 30 стран мира.

О.Е.: Очень много австрийцев разного возраста, с которыми мы близко дружим. Часть из них не связана с театром, с искусством в целом. Я с детства это ценила, потому что важно не замыкаться только на театре.

К.К.: Особенно врачей (смеется)! У нас травмоопасная профессия, надо быстро восстанавливаться, поэтому ищешь лучших, чтобы тебя поставили на ноги.

О.Е.: Со многими из них мы очень подружились.

 

Что из местных привычек вы переняли?

О.Е.: Нам нравится, как тут все устроено в бытовом плане: собирать чеки, бумаги, все спокойно распределять. В России в этом смысле – хаос.

К.К.: Вена – очень спокойный город. Когда я приехал в Австрию из Москвы в 1998 году, еще и в Санкт-Пёльтен, я был в шоке. Город казался мне мертвым, я не мог понять, где люди. Я говорил маме: «Как же я буду здесь жить, здесь ничего не происходит!». Она привезла меня в Вену, но тогда тут и по субботам ничего не работало. Это сейчас магазины открыты и есть какое-то движение, кажется, что вокруг много всего.

О.Е.: У нас довольно насыщенная жизнь и нам нравится этот покой. Мы очень любим по выходным проводить время в парках. Все гуляют с детьми, это так приятно видеть!

 

Вена – дом?

К.К.: Да. Я большую часть своей жизни прожил здесь, у меня здесь мама.

О.Е.: Сто процентов! Но Родина остается Родиной, там родители, семья, дом.

Свой первый «сольник» Никита Мндоянц, пианист и композитор, сыграл в 9 лет. Запись того концерта была выпущена на диске финской компанией. Так начался взлет карьеры «русского вундеркинда», имя которого станет известно всему миру. Никита  Мндоянц - победитель престижных международных конкурсов, открывших ему двери лучших залов всего мира.

«Международная жизнь»: Никита, Вам помогло в карьере то, что Ваши родители музыканты?

Никита  Мндоянц:Мой отец – профессор консерватории, мама – пианистка. Безусловно, то, что я родился в музыкальной семье, помогало и помогает развитию. Когда оказываешься в этой среде, какие-то вещи начинаешь раньше познавать, на подсознательном уровне они лучше усваиваются.

«Международная жизнь»: Многие заслуженные педагоги уверяют, что есть мало детей, которые тянутся к занятиям, обычно это все же инициатива родителей. Как было у Вас?

Никита  Мндоянц:Редко, когда у ребенка, неважно какой степени одарённости, есть тяга к занятиям. Можно сколь угодно  любить музыку, но усидчивость в целом не свойственна детям. Я тоже не был исключением и не очень много занимался, но мои родители все правильно мне преподнесли.

Большой процент успеха в исполнительстве – это ремесло вне зависимости от таланта. Именно оно помогает достичь результатов. Нужно очень грамотно привить ребёнку осознание важности ежедневных занятий, чтобы не оттолкнуть от музыки. Сейчас я понимаю, что могу играть абсолютно разную музыку в разных составах и просто получаю от этого удовольствие.

«Международная жизнь»: А со скольких лет Вы начали заниматься музыкой?

Никита  Мндоянц:Я начал заниматься не в самом раннем возрасте – в шесть лет. Есть множество примеров из азиатских стран, когда детей отдают в музыку с трёх лет. У меня все было довольно стандартно: меня учила бабушка, мамина мама. Она была по образованию виолончелисткой и преподавала мне музыкальную грамоту. Потом я попал в класс к Тамаре Колосс – известному педагогу ЦМШ.

«Международная жизнь»: В какой момент Вы поняли, что музыка – это Ваше?

Никита  Мндоянц:В 4-5 классе. Я с первого класса учился в Центральной музыкальной школе. Там царит такая атмосфера, где дети изначально включены в концертный процесс: есть отчетные выступления и даже с самого раннего возраста бывают концерты в залах Московской консерватории. В результате возникает своего рода зависимость – начинаешь получать удовольствие от концертов, потому что видишь результат собственных усилий и перестаешь смотреть на занятия как на прихоть родителей.

«Международная жизнь»: Плюс конкуренция подогревает азарт…

Никита  Мндоянц:Да, особенно в таких школах, как ЦМШ, Гнесинка. Вкупе это закладывает в сознание ребенка, что он занимается чем-то серьезным.

«Международная жизнь»: Вы несколько лет состоите в Союзе композиторов. Все же не каждый, кто пишет музыку, вступает туда. Чаша весов «композитора» внутри Вас перевешивает «пианиста»?

Никита  Мндоянц:Композиторство, конечно, – очень важная часть моей жизни, но я достаточно трезво к ней подхожу. Я не люблю слово «профессия» по отношению к ней, скорее, это призвание, в отличие от исполнительства. Если бы Вы спросили года два назад, возможно, я бы сказал, что хотел бы переключиться на композицию. Когда учишься в консерватории, вдохновляешься этой атмосферой, свободой творчества, начинаешь искать новые пути, а в дальнейшем спускаешься на землю, открываешь для себя еще больше музыки, написанной до тебя. Этот груз шедевров давит. Тогда понимаешь, насколько сложно достичь тех же вершин. Тем не менее есть определенное удовольствие, когда слушаешь свое произведение, исполненное другими музыкантами.

«Международная жизнь»: То есть Вы боитесь не написать шедевр?

Никита  Мндоянц:Уже нет того отношения к композиторам, которое было еще полвека назад, когда их считали ходячими легендами, даже нет личностей такого масштаба. Произошло измельчание. Сейчас композитор – это локальная персона. Еще два века назад в одном лице был исполнитель, композитор, дирижер, сейчас если две профессии соединять, то это уже нечто из ряда вон выходящее. Мне везет с друзьями, коллегами, которые заинтересованы в том, чтобы сыграть новую музыку. Они часто обращаются ко мне с просьбой что-то написать. Это с одной стороны – стимул, с другой – мне приятно, что к моей музыке есть интерес у разных людей, в том числе у профессионалов. У меня возникает ответная реакция – желание сочинять вне зависимости от масштабов и собственных амбиций.

«Международная жизнь»: Вы советуетесь с исполнителями, как нужно интерпретировать Вашу музыку или отдаете им на откуп?

Никита  Мндоянц:Очень важен репетиционный процесс, особенно, когда дело касается премьеры. Если получается не так, как я задумал, в большинстве случаев в этом есть моя вина, потому что я что-то неправильно зафиксировал. Музыканты в основном очень ответственно подходят к нотному тексту, и при условии, что они сохраняют основополагающие моменты и привносят свое видение в рамках темпа, динамики и пр., я всегда только «за» такую свободу. А вообще мне везло с исполнителями, особенно связанными с музыкой, которую я пишу для других инструментов. Для меня это очень ответственно, потому что мой родной инструмент – рояль. Все остальные я знаю скорее теоретически, например, понимаю специфику той же трубы, так как мой дедушка был трубачом. Когда учишься в консерватории на композиторском факультете, приходит опыт, но все равно остается скованность, поэтому нужно советоваться с исполнителями – иногда они дают очень дельные советы.

«Международная жизнь»: Вы сами часто играете музыку мировых современных композиторов, как вообще оцениваете ее?

Никита  Мндоянц:Мы все имеем достаточно специфическое восприятие своих коллег. Я стараюсь абстрагироваться от того, когда написано произведение. Конечно, сказываются личностные качества и время, в которое жил композитор, но лучше исходить непосредственно из музыки. Самое главное в искусстве – это искренность высказывания.

«Международная жизнь»: Я видела, как после концерта Вас благодарил ребенок, как Вас это тронуло. Отзывы от непрофессионалов (назовем это так) Вам важны?

Никита  Мндоянц:Отчасти это важно. Детей не обманешь. Иногда полезнее слышать реакцию от людей, которые еще не научились льстить. Они даже могут ничего не говорить, лишь факт того, что в зале сидят дети и вдруг перестают шуршать… Ты ощущаешь эту тишину и понимаешь, что смог удержать внимание, что тебя интересно слушать. Или, как часто бывает в маленьких российских городах, где классическая музыка – редкий гость, где стоит разбитый инструмент, например «Красный октябрь». Ты начинаешь бороться с этим корытом, пытаться извлечь благородный звук и играть серьезную программу. Если при этих обстоятельствах зрители начинают с интересом тебя слушать, это сигнал. Всегда надо играть с ощущением, что выходишь на сцену Берлинской филармонии.

«Международная жизнь»: К слову о Берлинской филармонии, если говорить о европейских слушателях, они довольно осторожно относятся к новым музыкантам. Но когда принимают, уже вряд ли отпустят. Есть ли какие-то тонкости, которые помогают одержать эту победу над слушателем?

Никита  Мндоянц:Всегда должен быть баланс. Есть такие сочинения, которые заводят, тот же финал Сонаты №7 Прокофьева. При добротном исполнении он действует на физиологическом уровне и чаще всего вызывает восторг. Моя задача в сложных сочинениях, которые не имеют однозначного восприятия и требуют вдумчивости, соучастия слушателя, – удержать внимание. Когда у публики возникает ощущение досказанности, целостности, это всегда чувствуется.

«Международная жизнь»: Вы достаточно сдержаны в плане эмоций за роялем, в отличие от многих Ваших коллег…

Никита  Мндоянц:Думаю, что в жизни я еще более сдержанный. Я – не сторонник внешних эффектов за инструментом, никогда не был к этому склонен, а сейчас подхожу осознанно. Энергию лучше сгустить, направить в звук. Все зависит от того, что играешь. Понятно, в барочной музыке по определению все будет строже в плане телодвижений и эмоций. Если твое исполнение воспринимается в наушниках так же эмоционально, как и в реальности с картинкой, тогда ты все делаешь правильно. Очень часто визуальный ряд может перекрывать впечатление от чистого звука.

«Международная жизнь»: У Вас плотный гастрольный график  –  от российских глубинок до ведущих европейских залов. Вы чувствуете различия в публике?

Никита  Мндоянц:Безусловно, различия есть. Российская публика отличается взыскательностью и глубиной проникновения в музыкальный материал. Это всегда высокая планка и ответственность для любого исполнителя, поэтому так важно получить признание именно тут. Во Франции и Германии, где я часто выступаю, тоже очень эрудированная публика, которая приходит на концерт с большим пониманием. У российского слушателя – более эмоциональная шкала приятия или неприятия музыканта, в Европе – она усредненная, кажется, что нет ни провалов, ни чрезмерного превозношения. Это, пожалуй, единственное отличие. В Америке, если речь идет о маленьких городах, – все немного по-другому. Там люди больше реагируют на эффектные вещи и в основном восторженно принимают исполнителя. Нет избирательности, но при этом всегда царят душевная атмосфера и ощущение благодарности зрителя. Это очень важно для музыканта.

«Международная жизнь»: Понятно, что любой конкурс – это шанс быть замеченным ведущими менеджерами. Что изменила победа в Международном конкурсе пианистов в Кливленде в Вашей жизни?

Никита  Мндоянц:В реалиях сегодняшнего дня конкурс за редким исключением – единственный вариант выхода на международную площадку. Это самый доступный способ наладить контакты с различными агентами, менеджерами, организациями. Конечно, все зависит от статуса конкурса, от того, насколько он значим в международной музыкальной жизни. «Кливленд», победителем которого я стал в 2016 году, имеет очень большой вес во всем мире. После него у меня в разы увеличилось количество предложений, во-первых, в США, где организатор конкурса выполняет роль американского агента. Все это оказало влияние и на Московскую филармонию, и на филармонии других городов России, и на концертных директоров, дирижеров. Это также поспособствовало тому, что меня стали чаще приглашать и европейские концертные организации.

«Международная жизнь»: Не могу не спросить о выступлении в Карнеги-холле, которое Вы получили в качестве приза за победу в конкурсе. Что чувствует музыкант, впервые сыгравший на этой сцене?

Никита  Мндоянц:У крупных американских конкурсов есть традиция – делать громкий американский дебют на серьезной мировой площадке. Для меня был очень важен тот концерт, вообще для любого музыканта сыграть на сцене Карнеги-холла – это знаковое событие. После выступления необходимо получить хорошую рецензию. В трех видных изданиях вышли положительные отзывы о моем дебюте. Такая комбинация (концерт плюс рецензии) дает огромный толчок в дальнейшем развитии карьеры. Весь прошлый сезон для меня был наполнен выступлениями в крупных залах, я также играл первый полноформатный сольный концерт в Большом зале Московской консерватории. Эта сцена по значимости эквивалентна Карнеги-холлу для каждого музыканта, а для человека, который вырос и учился в Москве, – редкая и почетная возможность. Затем были сольные концерты в крупных европейских залах Брюсселя, Люксембурга, Парижа. Такие серии играют большую роль в становлении музыканта.

«Международная жизнь»: Вы сейчас на пике своей исполнительской карьеры. А что дальше?

Никита  Мндоянц:Говорить отдельно от музыки – сложно, это стиль жизни. Мечтаю делать то, что люблю. Я не склонен формулировать мечту, например, сыграть с крутым оркестром, купить замок в Нормандии или что-то еще, – это сразу сужает рамки. Я верю в случай, ведь никогда не знаешь, как какая-то встреча может все поменять. Практически все, что происходит в жизни, – результат спланированной до тебя цепочки. Без одних событий, встреч не состоятся другие. Я всегда благодарю судьбу за все, что случилось в моей жизни!

Подписаться на рассылку