facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 6:14
Каринэ Арутюнян

Каринэ Арутюнян

фотограф: Евгений Матвеев 

В списке must see в Санкт-Петербурге уже давно стоит Театр балета Бориса Эйфмана, хотя большой вопрос, где чаще можно застать его постановки – в родном городе или остальном мире. Олег Габышев, Заслуженный артист России, лауреат премий «Золотая Маска» и «Золотой cофит, – не просто солист Театра, которому верен 14 лет, он уже – часть бренда Eifman Ballet.

Олег, на своей странице в Facebook Вы редко размещаете публикации, связанные с балетом. Это потому, что его и так слишком много в реальной жизни или всё же непроизвольно?

Балета многовато, иногда хочется смены деятельности, она всегда приносит новые черты.

Насколько я замечаю, такой деятельностью стал спорт в разных его направлениях.

Я всегда интересовался плаванием. Мне очень помогает вода, она очищает и физически, и эмоционально. Как-то в Австралии у нас были долгие гастроли, около двух месяцев. Это «плавательная» держава, где очень много бассейнов. Сначала я боялся плавать перед выступлением, не знал, как среагирует мое тело. Но когда попробовал, понял, что ощущение сопротивления воды придало пластики и спектакль приобрел новые краски.

Плавание в бассейне – это одно, а ультрамарафон по Неве, в котором Вы участвовали, – другое, опасное дело.

25 километров, я доплыл до Кронштадта! К этому я пришел не сразу, тренировался в течение четырех лет. Спорт – такая штука, в нем всегда хочется цели, соревнования и результатов лучше, лучше, лучше.

С кем боретесь в этот момент?

Конечно, с самим собой, но если какие-то общественные соревнования, это всегда цепляет, думаешь: «Чем я хуже?». Приятный спортивный адреналин, который присутствует и на сцене, но у нас нет первых мест, там адреналин другой – театральный.

Я знаю, что ключевым в Вашей истории стал момент, когда еще в детстве Вам поставили низкую оценку за танец. Это заставило Вас больше заниматься и в целом поменять отношение к балету. Часто в жизни действуете вопреки?

Каждый человек сталкивается с таким «вопреки», когда говорят: «Ты так не сможешь!». Это дает мотивацию и хочется доказать, что у тебя получится. Но, естественно, приятна и поддержка. Когда я поступал в Академию Вагановой на хореографическое отделение, на отборочном туре педагоги мне сказали: «У тебя есть потенциал». Я доверился и переложил ответственность на них, решив, что если они меня приняли, то мне нужно развиваться.

Кстати, о поступлении на хореографическое отделение. Такого канала обучения, как Борис Эйфман, было недостаточно?

Достаточно, и некоторые наши солисты, которые работали непосредственно с Эйфманом, сейчас очень много ставят. Он дает определённый опыт, ты можешь посмотреть изнутри, как это делается, но обучение расширяет мировоззрение. Я познакомился со столькими хореографами, о которых вообще не слышал. Работая в театре, я понимал, что не разбираюсь в современном балете. Мне за это было неловко, стыдно. Государственные театры сотрудничают с разными хореографами, у каждого из них свое видение, идея, концепция, школа. Все это может дополнить артиста балета.

Если этюдно, чему Вы научились у Бориса Эйфмана?

Я иногда замечаю, как он сомневается: что дальше, какое движение. И вдруг начинает идти, сначала делает просто шаг, затем переход, из этого вытекает комбинация, дуэт. Главное – двигаться вперед.

Что для Вас самое сложное в балете?

Всегда сложно выдерживать физически, особенно хореографию Эйфмана. Вначале кажется, что она негармонична, неорганична, потому что очень часто он строит движения контрапунктно, на противовес, видимо, для того, чтобы вытащить у артиста какую-то черту, эмоциональную окраску. Борис Яковлевич любит просьбы в духе: прыгнуть в одну сторону, в воздухе поменять движение и приземлиться в другую сторону. Кажется нереальным, но из этого всегда что-то выходит.

С недавних пор Вы еще проводите мастер-классы, какие ощущения от преподавания?

Я не очень люблю вести мастер-классы. Мне кажется, я еще не готов наставлять, открываться как педагог, так как сам требую, ищу и нуждаюсь в получении разностороннего опыта. Сейчас идёт процесс накапливания, аккумулирования этой хореографический мудрости. Думаю, еще придет время отдавать эти знания. Тогда я уж точно не буду скупиться!

Знаю о мечте сниматься в кино, и недавно на афише к фильму «Опасные танцы» увидела Вашу фамилию, но в качестве хореографа…

Это было приглашение режиссера – поставить что-то современное. Для хореографа очень важно поработать в разных жанрах: я ставил для детского хора, для актрис, не имеющих подготовки. Здесь же я мог выбрать профессионалов, для которых главное – танец, а уже потом кино. Мне нравится, когда ставят рамки: музыка такая-то, тактов столько-то, герой должен сделать то-то – остается лишь придумать движение и передать артисту.

Довольны результатом?

Конечно, много танцев убрали в процессе монтажа, но кино мне показалось очень искренним. И столько красивых кадров самого Питера!

Какие у Вас любимые места в родном Петербурге?  

Их очень много и с каждым разом все больше и больше. Мне нравятся места со свежим воздухом, где можно физически расслабиться, отдохнуть, побегать. Наконец соединился Приморский район с Крестовским островом, построили пешеходный Яхтенный мост, и теперь я могу за 10 минут добраться в Парк 300-летия Санкт-Петербурга на песочную набережную.

Чтобы сбежать от всех и побыть одному?

Скорее, да, спорт – это всегда диалог с собой. Что плавание, что бег, что велоспорт – это одиночные виды медитативного характера, и этим они многих привлекают: уйти от забот, проблем, концентрироваться только на дыхании.

А музыка, разве что кроме группы «Чайф», на концерте которой Вы были недавно?

Сейчас я стараюсь слушать такие вещи, которые могу перевести на язык пластики. Я столкнулся с тем, что из-за авторских прав хореограф очень зависим, поэтому желательно выбирать музыку, свободную от этого гнета. Увлекаюсь композиторами XVIII – начала XIX века. Если совсем расслабиться, то, конечно, и поп-, и рок-группы. Я стараюсь быть всеядным: что найду, то и слушаю. Русские современные вещи у меня чаще вызывают улыбку.

На вашем спектакле в Петербурге была Мадонна, вы пообщались?

Она приходила за кулисы, познакомилась с каждым солистом, представила свою дочь, которая увлекается хореографией. Им целый день показывали Петергоф, они были уставшими, но все равно приехали на спектакль. Мадонна – сдержанный человек, но мне кажется, ей понравилось.

Вам важно, когда такие люди – в числе зрителей?

Удивительное дело, но для меня гораздо волнительнее выступать перед такими людьми, чем даже перед президентами. Человек бизнеса или политики воспринимает спектакль целиком, а тот, кто танцует, понимает в балете не только эмоциональные вещи, но и технические. На них всегда хочется произвести впечатление.

К слову о впечатлениях, когда Вы приезжаете на гастроли в новый город, есть какая-то устоявшаяся программа, например, обязательно сходить в музей?

Раньше я всегда бежал куда-то: в музеи, по достопримечательностям. Сейчас у меня все спокойнее. Важно просто прогуляться, посмотреть, расслабиться. День спектакля – он особенный, с самого утра настраиваешь себя, начинаешь ограничивать, меньше ходишь. Иногда это происходит непроизвольно.

Какое из ограничений – самое неприятное?

Особо неприятных нет, это уже стало частью меня. Правильные ограничения, как бы парадоксально это ни звучало, помогают выходить из зоны комфорта, из старых шаблонов, не только внутренне дисциплинируя, но даже освобождая.

Помню, как два года назад Вы рассказывали о подготовке к восхождению. Пойти в горы – это тоже было ради выхода из зоны комфорта?

Было очень тяжело. Горы – это особенное, там ярко понимаешь философию маленьких шагов. Ты медленно ползешь к вершине, и порой кажется, что совсем не продвигаешься. Но можно даже не смотреть на нее, а просто чувствовать, ощущать. Через час-два видишь, что стал ближе, вдохновляешься этим и идешь дальше. В жизни это особенно важно, ты любую большую цель, какую ни поставь, достигнешь маленькими шагами.

Фото: Никита Геркусов (c)

В венском «Концертхаусе» в честь Дня России состоялся показ литературно-музыкальной композиции «Евгений Онегин» в авторской версии Юрия Башмета. За музыкальное сопровождение отвечал Государственный симфонический оркестр «Новая Россия», главные партии исполняли солисты Большого театра: Игорь Головатенко/Онегин, Жаля Исмаилова/Татьяна, Сергей Бабченко/Ленский, Карина Хэрунц/Ольга и Олег Цыбулько/Гремин, а авторский текст читали Константин Хабенский и Ольга Литвинова.

Маэстро Башмет задумал оживить на сцене атмосферу XIX века. В постановке сплелись главы романа «Евгений Онегин» и одноименная опера Петра Ильича Чайковского. «Нам хотелось через такое единение подчеркнуть всю красоту музыки Чайковского и проникновенность текста Пушкина», – отметил Юрий Башмет.  Такой синтез, по его словам, потребовал много работы, но, возможно, именно благодаря этой версии опера станет ближе тем, кто никогда раньше ее не слушал. Здесь традиции русской музыки и поэзии объединились с современной подачей, что всегда рискованно. Но венская публика, избалованная и оперой, и поэзией, отреагировала долгими овациями. Константин Хабенский обозначил все происходящее на сцене как интеллигентное хулиганство и добавил: «В Вене – хороший зритель, он знает, на что идет, а это очень важно». За несколько часов до показа он встретился с учениками образовательных центров в салоне отеля «Империал», подписал для них книги («Евгений Онегин», что символично!) и ответил на несколько вопросов.

- В последнее время Вас всё чаще можно увидеть в неклассических постановках, например, «Евгений Онегин» в версии Юрия Башмета или «БеспринцЫпные чтения» с Александром Цыпкиным. Это попытка расширить свою аудиторию или все же открыть что-то новое в себе?

- Это не заказ продюсера или прокатчика, я делаю то, что мне интересно. Цыпкин или Пушкин… Одного Александра мы знаем очень хорошо, а другого, надеюсь, узнаем когда-нибудь. С Пушкиным – всегда счастье работать, тянуться к нему, с Цыпкиным – всегда одно удовольствие.

Когда мы начинали, в зрительном зале было 50 человек. Мы попробовали, проверили и получили ответ. Что 50 человек, что 2500 – реакция примерно одинаковая. Это не погоня за огромным залом, наоборот: большой зал для некоторых постановок неприемлем.

- В последнее время всё популярнее становятся трансляции спектаклей. Это перспективно?

- Театр – это живая энергия. Ее нельзя транслировать и выставлять на поток. Театральная энергия на 90-95% не считывается пленкой, это доказано. МХТ, «Современник» транслируют свои спектакли.  Для кинотеатров, которые предлагают свои экраны для онлайн-показов, – это имиджевая история, а не прибыльное дело. Я не считаю, что нужно вгонять театр в рамки, масштабировать и популяризировать его.

- Сколько спектаклей в течение месяца Вы можете сыграть?

- Все зависит от постановки. Я думаю, что могу сыграть спектакль «Контрабас» два раза подряд с паузой в один день. Мне нужно время для того, чтобы восстановиться. Я могу сыграть и пять раз подряд, но для этого надо будет экономить силы в процессе, и тогда будет пять очень плохих спектаклей. Просто нужно выбирать, что ты хочешь: сыграть так, как считаешь нужным и правильным, или заработать денег.

- Чем нельзя платить за успех?

- Халтурой. Любой зрительский успех нужно подкреплять работой, а не дальнейшим его использованием. К дураку успех приходит с двух сторон, причем моментально: с его стороны и со стороны зрителя. К рабочим людям, а я считаю себя рабочим человеком, он приходит с одной стороны. Это интерес зрителей, прессы и т.д. Я, понимая, что на меня обращено пристальное внимание, продолжаю работать по своей профессии, пытаюсь найти новые ходы-выходы для того, чтобы не обозначаться только в формате вазочки с розовыми цветочками (указывает на стоящую на столе вазу с цветами), я ищу другие цвета и другие формы ваз.

- Вы состоялись как актер, теперь и как режиссер, в каком амплуа Вы еще предстанете перед зрителем?

- Я еще неплохой полотёр (смеется). Когда я был студентом, подрабатывал ночным полотёром, очень неплохо получалось! Я по профессии – актер, не режиссер. «Собибор» – это о накопившихся амбициях, которые нужно было выплеснуть. К сожалению, редко в моей жизни попадались хорошие режиссеры, многое приходилось делать самому. Но говорить о том, что я реализовался как актер, как режиссер, не могу: это поиски, попытки. Если считаешь, что реализовался, то всё – уже не нужно ничего делать. Мне предлагают писать мемуары: “Моя жизнь в искусстве”, “О том, как я оставил свой след в истории” (смеется)… Нет, я считаю, что нужно еще поработать.

 

Благодарим за помощь в организации встречи Наталью Хабенскую.

Фотограф Saleh RoZati

Заслуженная артистка России, оперная дива, член жюри телевизионного проекта «Большая опера», основатель продюсерского центра MStage в Вене Марина Мещерякова о карьере, судьбе и уроках жизни.

 

Марина, мало кто приглашает на интервью к себе домой, особенно в Вене. Вы же предложили поговорить именно тут. Признаться, меня это удивило…

Мое пролетарское прошлое (смеется) и 16 лет проживания в общежитии рушат все венские традиции. Друзья и знакомые с удовольствием приходят ко мне домой и на завтраки, и на ланчи, и на ужины, останавливаются тут, так у нас заведено.

Одна из Ваших подруг рассказывала, что Вы, еще будучи студенткой, подарили ей глиняную фигурку с надписью «От будущей солистки Большого театра». Вы с самого начала были уверены, что эта сцена будет Вашей?

Наверное, то, что отпускаешь в воздух, возвращается. Большой театр – это как первый поцелуй: навсегда остается в памяти. Никогда не забуду свой приезд в Нью-Йорк. В 93 году мы, будучи уже солистами Большого театра, получали 150 рублей, времена были тяжелые. Когда меня привели в Линкольн-центр, я увидела «Метрополитен-опера» и сказала: «Я буду здесь петь». Не потому, что я такая самоуверенная и настолько любила себя в своем творчестве, но я почувствовала, что это мой дом. Стремление работать в этом театре материализовалась не сразу, через годы: я победила в нескольких конкурсах, продолжала брать уроки, ходила на прослушивания. В 90-е годы это было очень непросто. Когда живешь в общежитии, то мечтаешь о лучших условиях, но свои первые контракты я спускала на обучение: ездила к пианистам, с которыми приходилось заниматься стилем, языком, репертуаром и вообще ментально меняться.

 

Что именно было важно поменять ментально?

Я – исконно русский человек из Волгограда. Мою прабабушку звали Агафья Феоктистовна, бабушку – Марфа Васильевна – это корни, которые уходили в Русь, в Волжскую степь. Для меня Москва казалась потолком достижений. Моя мама работала на фабрике, папа был электриком, но при этом они любили искусство и вкладывали в меня время и деньги. После Училища искусств, которое я окончила как пианистка, мы приехали в Москву поступать на вокальное отделение, не имея ни одного урока по вокалу, то есть что Господь дал, то и было. Мама думала: «Ну что за профессия – певица?», а когда познакомилась с моим педагогом Еленой Ивановной Шумиловой, человеком удивительно скромным во всем: в одежде, в манерах, в поведении, спокойно отпустила. Я окончила консерваторию с красным дипломом и по конкурсу поступила в Большой театр. В 93 году друзья, оказавшись в Нью-Йорке на одной вечеринке, подошли к Личе Альбанезе и дали ей мою кассету. Она послушала и сказала: «Пришлите мне ее сюда». Это был переломный момент для меня, потому что я уже пела в Большом театре весь первый репертуар. Казалось бы, вот она слава! Но я полетела к Личе, не имея в кармане ни одного цента.

Что для Вас стало откровением в Америке?

Я – солистка Большого театра и мне казалось, что сейчас откроются все двери. Вдруг я поняла, что нахожусь на начальном этапе своей жизни и карьеры. Выяснилось, что в мировом репертуаре не нужны ни «Жизнь за царя», ни «Царская невеста» – это все для России. А если хочешь петь в мировых театрах, надо понять, что необходимо на рынке.

Вы прожили у Личи Альбанезе четыре месяца. Как строилось обучение?

Лича не сидела рядом со мной как коуч, все наше обучение было в процессе жизни. Она готовила завтрак, и пока я распевалась у рояля, Лича, слушая меня из другой комнаты, говорила, что не так. Мы ходили по итальянским клубам, она знакомила меня с семьей Тосканини. При своей простоте Лича Альбанезе достигла огромной высоты благодаря таланту и всегда говорила: «Драматизм не в голосе, драматизм в слове».

 

Вас называют вердиевской певицей…

15 партий. У меня было много белькантийской музыки и Верди в том числе. Две оперы, которые прошли красным кумачом по всей моей карьере: «Дон Карлос» Верди и «Норма» Беллини. Для меня стало огромным достижением спеть оперу «Симон Бокканегра» с Клаудио Аббадо на фестивале и затем отправиться с ним в большое турне по Италии. Это был один из серьезных моментов моей карьеры. Вообще в моей жизни были очень необычные контракты: «Вива ля мамма» Доницетти, «Жанна д’Арк», запись «Альзира» Верди, одна из ранних его опер в белькантийском стиле, наверняка многие даже не знают, что это.

Кто для Вас стал любимым партнером по сцене?

Сергей Ларин. Наверное, потому что он – русский человек и с ним всегда было легко общаться. К сожалению, его больше нет с нами. Мы с ним пели и «Дон Карлоса», и «Норму».

Вы много раз выступали на Зальцбургском фестивале. Для любого оперного певца это огромное испытание, потому что там публика не стесняется отпускать «бууу», если артист им не по нраву. У Вас в жизни было это «бууу»?

 Первый раз свое «бууу» я получила, даже не поняв сначала, кому это (смеется). И было это именно на Зальцбургском фестивале в опере «Дон Жуан». Я люблю рассказывать эту историю и совершенно не чувствую себя спевшей плохо. За мной была роль донны Эльвиры, донну Анну исполняла Рене Флеминг, Дона Жуана – Феруччио Фурланетто, Лепорелло – Рене Папе, то есть состав подобрался очень сильный, но постановка была необычной. Я посмотрела на костюм с мехом от Prada, поняла, что изображать Кири Те Канаву я не могу, и сделала из Эльвиры мадам Грицацуеву. В Зальцбург приезжает очень консервативная публика, при этом она понимает, что идет поветрие осовременивания оперы, но воспринять это она не готова. Когда я вышла на поклон, кто-то кричал «Браво!», кто-то просто аплодировал и вдруг два зрителя стали «букать». Я вспомнила историю с Каппуччилли в Венской опере. Он уже был в возрасте, не совсем в форме и в прологе дал огромного «петуха». В зале воцарилась тишина, и тут два дурака сверху закричали «бууу». Каппуччилли взмахнул рукой, как дирижер, когда снимает звук, и выразительно произнес: «Я с вами совершенно согласен, но вы послушайте тех, кто сейчас выйдет!». Таких историй очень много в театральном мире. Когда я рассказала Сереже Ларину, что не могу понять, почему получила свое «бууу», ведь даже критика пришла приличная, он ответил: «Марина, если великую Фрэнни в “Богеме” освистали, что говорить о нас!».

Сложно не принимать такое близко к сердцу.

Сложно, потому что это происходит публично. Начинаешь проживать момент, но со временем понимаешь, что все проходящее, а ты остаешься со своим пением, голосом, видением, с тем, что у тебя заложено Богом и родителями. Нельзя ломаться.

Бэла Руденко, которая очень тепло ко мне относилась, сказала простую вещь: «Вот ты поешь Джульетту. Кто она – девочка в белом платьице? Нет! Ты должна выйти на сцену, у тебя клыки, а на них – кровь твоих соперниц. Только с таким внутренним ощущением первенства нужно петь. И если это есть, ты создашь любой образ». Это правильно! Только с чувством, что ты можешь то, чего не могут другие, есть шанс чего-то добиться. Я проехала весь мир, вспоминая эти слова перед выступлениями.

 

Когда я прихожу в Венскую оперу, у меня возникает ощущение поточного производства. И часто встает вопрос качества спектаклей при том, что «Венская опера» – это бренд.

Так бывает всегда, когда театр репертуарный. Это значит, что есть 50-60 опер, которые нужно прокрутить в течение сезона. Естественно, исчезает качество самого спектакля, ты просто впрыгиваешь в него за два дня, наряжаешься в образ и работаешь с тем, что у тебя заложено внутри. Много раз было, когда на сцене ты в первый раз слышишь оркестр, а надо еще думать о том, куда положить реквизит, в какую сторону сделать шаг. Я не могу передать этот стресс. Мой дебют в любом хорошем театре – это впрыгивание. Судьба давала шанс, а я говорила: «Да!». Мне всегда приходилось доказывать, что я – это я.

 

Когда за плечами огромное количество ролей во всех мировых театрах, когда Вы на обложке главного оперного журнала, когда наконец 24 раза занавес поднимается после «Нормы», потому что зритель не отпускает... В какой момент наступило ощущение «потолка»?

Для меня это было внутреннее падение. Я пела в «Метрополитен-опера» один из любимых спектаклей «Луизу Миллер». Моим партнером был Нил Шикофф, дирижировал Джеймс Ливайн, это был огромный успех. И вдруг я поняла, что сделала все, что умею. У меня было три контракта одновременно и ни минуты времени, чтобы побыть одной, а это очень важно для артиста. Не было уставшего голоса, лишь состояние, когда ты выпотрошен и делаешь все механически.

Но ведь уйти со сцены, когда все еще собираешь сливки своей карьеры, сможет не каждый. Как Вы решились?

Становишься более зрелой. Приезжаешь в один театр, во второй и так много раз, потом наступает момент, когда понимаешь, что жизнь – это не только пение, она сама по себе прекрасна. Мы много общались с Димой Хворостовским об этом. Он говорил мне: «Как ты можешь не петь?». Я отвечала, что всему свое время и уже хочу делать что-то другое. Я с большим уважением отношусь к своим коллегам, поющим до зрелого возраста, но назвать это тем пением, которое было раньше, я не могу. Уходит то, что свойственно молодости, – эластичность связок, амбициозность, желание покорить мир. И ты это видишь уже по тому, как человек выходит на сцену. Не надо забывать, что пение – это все-таки гормональный процесс, особенно у женщин. В 46 лет я узнала, что жду второго ребенка. Беременность, конечно, стала откровением, потому что на несколько лет вперед уже были подписаны контракты, которые пришлось приостановить, но я поняла, что все это неспроста. После родов я попросила полгода, затем год, затем еще полгода, а потом мне уже не захотелось никуда уезжать от сына. Когда ты становишься матерью в 20 лет – это одно чувство: впереди весь мир, все великие театры. Но когда ты все их прошел и не по одному разу, то…

 

Как раз для тех, кто только начинает свою оперную карьеру, есть проект «Большая опера», где Вы были членом жюри. Как Вы относитесь к тому, что это рафинированное искусство превращается в шоу? 

Для многих классика – это люди, живущие в замке из слоновой кости, но мир настолько ушел технологиями вперед, что мы не можем больше так существовать. То, что телевидение завоевало огромную аудиторию и у молодого певца есть шанс одновременно появиться в разных точках мира, – это потрясающе. Конечно, существует масса проектов для шоу-бизнеса, я не большая их сторонница, потому что там, где начинается шоу-бизнес, заканчивается искусство. Но мы живем в такое время, когда без этого «блюда дня» невозможно, и глупо отвергать эту данность. То, что появилась «Большая опера», на мой взгляд, – прорыв.

Вместе в Вами в жюри был и Дмитрий Бертман, основатель театра «Геликон-Опера». Вы много и тепло о нем говорите и знаю, что именно в честь него назвали своего сына.

Дима – мой друг, брат, соратник, ангел-хранитель! Я счастлива, что он всегда и во всем меня поддерживает. Это выдающаяся личность! Он не просто создал уникальный театр, он собрал вокруг себя отзывчивых, добрых, интеллигентных людей. В сегодняшнем злом мире, где каждый вытесняет другого, вдруг появляется оазис нравственных ценностей и хочется дальше что-то делать. Я за то, чтобы хорошие люди объединялись.

 

И Вы решили начать это объединение вокруг собственного продюсерского центра?

Я люблю людей, общение, люблю дарить свою необычность. Владимир Атлантов однажды мне сказал: «Если у тебя есть силы для борьбы, ты будешь бороться, если у тебя есть силы для чего-то другого, ты найдешь это другое». И одним из этих проявлений стал продюсерский центр MStage.

В октябре мы устраиваем выступление Сергея Юрского, он будет читать стихи, затем привезем «Кофейную кантату», которая идет в «Геликон-опере», в декабре ждем Светлану Крючкову, феврале Чулпан Хаматову с постановкой «Уроки музыки» и многое другое. Мне важно выстроить все так, чтобы это было особенно, чтобы каждое представление превратилось в совместное переживание того, что происходит на сцене. Я хочу, чтобы проекты, которые мы делаем, разделялись со мной внутренне и соответствовали моему ощущению мира.

Три кита Виктора Сухорукова

Суббота, 28 Апрель 2018 15:55

Его звание «Народный артист России» не формальная отметка заслуг в искусстве: вряд ли найдется в России человек, не знающий Виктора Сухорукова. Он потому и народный, что, играя роль, становится очень близким каждому, кто за ним наблюдает.

Журналисты очень любят Вас. Но Вы как-то сказали: «Они режиссируют мою исповедь, они корректируют мою правду». Какое у Вас отношение к ним?

Я к журналистам отношусь очень доброжелательно. Понимаю, что это их служба, и стараюсь соответствовать. То есть у меня есть мое предназначение, у вас – свое предназначение. Когда я что-то произношу, это уже моя правда и не надо ее исправлять, понимаете? А у пишущих людей есть такое свойство – добавлять, исправлять, корректировать. Лучше не бери, лучше не разговаривай, потому что мои ошибки – это мои ошибки и надо относиться к ним, как к сухоруковской речи, к сухоруковской мысли, а не просто «у меня формат – не формат, тут надо подрезать, добавить, убавить». В желтой прессе, к сожалению, – неисправимые врунишки, им мало правды, даже если она яркая, жареная. Даже если она обжигающая. Нет, они все время что-то добавляют, и такое, что аж оторопь берет! Думаешь, ну откуда это?

Например?

Одна газета написала, что, когда я возвращался из театра, меня покусала собака, потом отвезли на скорой, делали сорок уколов, и я потребовал эту собачку обезглавить. Ну ни одного слова правды! Тогда я задаю вопрос: а зачем? Ты что, заработал себе на проездной на метро? Я этого не понимаю. Поверьте, я отдаю себе отчет в том, что нужен сюжет, острота разговора, какая-то актуальность, и я пытаюсь всё это дать. Либо третье: надо сговариваться вместе и сочинять историю. Но есть, есть пишущие люди, которые самовольничают. Бог им судья!

Не хотела затевать разговор про фильм «Брат», но…

Не избежать!

Как не стать заложником роли, учитывая, что потом Вы сыграли еще нескольких бандитов?

Не стать, потому что я – игрок. Игра подразумевает ясный ум, холодное сердце, жёсткий расчет. Это профессия. Заложником можно быть там, где ты безволен, где от тебя ничего не зависит. Я все контролирую, и как только перестану контролировать, везите меня в сумасшедший дом.

Есть ряд режиссеров, с которыми Вы согласились работать только потому, что к ним прикоснулся Балабанов. И даже снялись в сериале…

Это Игорь Волошин «Физрук», которого погладил по плечу Балабанов. Я ему поверил и разочарован.

Разочарованы ролью?

Я разочарован сериалом, это не мой формат. То, что я увидел, мне показалось скучным, неинтересным и даже вредным.

Почему?

Пустышка! Нет там ни пользы, ни радости, ни какой-то здоровой эмоции. Тыр-пыр, тыр-пыр, ква-ква-ква и все.

Получается, есть роли, о которых Вы жалеете?

Да, много, не хочу говорить. Ну зачем я буду ругать самого себя. Такие есть, но на этот вопрос можно сказать «лучше о них не вспоминать».

Кого из людей в своей жизни, кроме Балабанова, Вы могли бы назвать поворотными в судьбе?

Я думаю, поворотным даже Балабанов не стал, просто он сделал фильмы «Брат» и «Брат 2». Cам того не ведал, что они станут настолько популярны, что уже новое поколение людей будет их смотреть и хвалить. Нет, это не поворот судьбы, это очередная моя ступенька в жизни. Леша это писал специально для меня, и мы уже были знакомы. А вот судьбы поворачивают совсем в других ситуациях, например, когда меня приняли в институт – это поворот судьбы, когда меня Петр Фоменко взял в «Театр комедии» в Ленинграде – это поворот судьбы, когда меня изгоняет Губанов из театра по статье за пьянку – это поворот судьбы, когда меня возвращает обратно под купол искусства неизвестная никому Ирина Стручкова-Жукова и Геннадий Егоров меня принимает в Театр Ленинского комсомола (ныне «Балтийский дом») – вот они и есть судьбоносные люди, которых можно назвать светочами. Я считаю, что кино или успех какой-то роли не могут быть поворотными. Мы же с Балабановым расстались после «Жмурок» и больше никогда не встречались, никогда до самой смерти, а в это время у меня были такие режиссеры, что их можно назвать моими монастырями: Лунгин, Мельников, Говорухин, Панфилов. Это и «Остров», и «Бедный, бедный Павел»...

И даже фильм о Мандельштаме «Сохрани мою речь навсегда», который по сути и не фильм в традиционном его понимании, – не поворот?

Роман Либеров предложил мне сыграть, именно сыграть, не появляясь на экране. Это катарсис и опять не поворот судьбы. Это явление в моей жизни, чудо. Я-то остался тем же, только теперь в моем арсенале есть такая работа, которой я горжусь. Правда, пока премии ни одной не получил, а роль тяжелая.

Вспоминая, как Вы читали в фильме стихи «Эривань, Эривань…» из цикла про Армению, не могу не спросить про Енгибарова. Знаю, что его творчество сыграло важную роль в Вашей истории.

Вот жизнь прошла, а я могу вернуться к памяти об этом человеке уже с другими мыслями. Там он был для меня клоун, но я не понимал, почему я в него влюбился. А ведь были Олег Попов, Юрий Никулин, Карандаш… Сегодня, уже пожив, устав от жизни, когда набрался опыта, профессионализма, я вдруг понимаю, почему был влюблен именно в Леонида Енгибарова. Он был в сюжете, и не просто клоуном, а образом, печальным образом. Немного громкие слова и, может, демагогично звучит, но Енгибаров не был смешителем. Он рассказывал судьбу человека в каждом своем номере. Он - гений. Честно говоря, мне так хотелось быть похожим на него.

Цитирую Вас: «Я отмахиваюсь от пессимизма, от оппозиции, от людей, сопротивляющихся тому, что происходит вокруг. От людей спорящих». Это от боязни конфликтов или от нежелания себя растрачивать? 

Нет, я слишком долго живу. Я прошел сквозь сито не только красивой жизни, но и ошибок, и заблуждений, которые сочиняли вот эти дискуссии, вот эти борьбы, эти оппозиционные силы. Когда люди сталкивали друг друга, сталкивались сами, мутили, что-то закручивали, потом бросали весь этот хлам и уходили в разные стороны. Мы, а я и есть народ или часть народа, этот хлам разгребаем. Понимаете, одно дело – спорить с чертежами в руках, с конкретными задачами, объяснимыми, убедительными, другое – просто говорить «ты – плохой, а я – хороший». К сожалению, у нас огромное количество людей, которые дымят безо всякого огня. Чадят, задохнуться можно! Со всех сторон, не только со стороны власти. Демагогии много, она губительна, а потом… у меня же есть Родина и я ею дорожу. Я всегда слушаю тот или иной спор, оборачиваюсь назад на свою Родину и смотрю, а полезно ей это или не полезно.

Вы смогли бы жить в другой стране?

Нет. Я уже это понял, поездив. Хотя я обожаю мир и вообще считаю, что если человек родился, он заслужил возможность путешествовать и выбирать. Но! У вас может быть в жизни быть три страны, но три Родины не бывает. Родина – одна и вы либо ее сохраняете для себя в себе на все времена до конца жизни, либо вы от нее отказываетесь, вот и всё. А просто иметь Родину, но не думать о ней, игнорировать – так не получится.

Кино или театр?

Там, где любят, там, где зовут.

А если любят и там, и там?

Так не бывает, но если Вы мне предлагаете выбор, я выберу театр. Почему?

Потому что невозможно смонтировать и все это живая эмоция?

Живые зрители. Вот смотрите, кино – это производство. Я перед камерой, прожектора, машина крутится, потом я ухожу из павильона, остается режиссер, еще неизвестное количество людей монтируют – они все делают без меня. То есть я – хозяин себя только пока я на съемках, на площадке, потом я ухожу и все остальное сочиняется без меня. И что там сделает режиссер, я не знаю. Когда наступает время премьеры фильма, я могу увидеть на экране совсем не то, над чем работал. Там царствуют режиссер и продюсер. В театре хозяин – я. Всего себя, всего целиком, до гола, без остатка. Я и режиссер, и царь, и бог на сцене, но самое главное – зритель сию минуту со мной, я знаю, перед кем совершаю действо, ошибки и чудеса, которые возникают. Всё сию минуту, сейчас только для этих людей. Это катарсис, это такое наслаждение! Наступает время проката кино, в зрительном зале могут быть 15 человек. Я понимаю, что этих залов много по всей стране, но тем не менее я не ведаю, сколько человек увидят картину. Может быть, действительно миллионы людей, но за какой-то период времени. Каждый вечер, когда я выхожу на сцену театра, 800, 1000, 1200 мест – все забито сейчас, в эту минуту. Они все мои, со мной, а я – с ними.  Театр и кино – настолько разные миры, настолько разные состояния, что и сравнивать-то не следует, но если говорить, где мне сегодня здоровее, то, конечно, в театре. Я заканчиваю свою большую, тяжелую, потную работу и публика взрывается аплодисментами, и я эти аплодисменты впитываю в себя как здоровье, как счастье, как чудо, как награду и уношу с собой вместе с цветами. В кино этого может не случиться.

Театр изменился за последние годы?

Конечно, изменился, он стал разнообразнее. Это зависит, как ни странно, от развития страны. Немножко политически звучит, но именно от того, как живет страна, так живет и театр.

У нас в России сегодня театр с великим разнообразием, то есть на любой вкус и цвет. В данном случае я сторонник консервативного традиционного театра, но в свою академическую школу, которую мне дали учителя 40 лет назад, я привношу и экспериментаторство, и затейность, и фантазии, и новшества, и, конечно, свои ошибки. Я сочиняю свой театр для себя, внутри себя, для своей публики и, выходя, казалось бы, по известным канонам на сцену, конечно, я привношу и что-то свое, что свойственно только мне, что принадлежит только Сухорукову. В этом есть, может быть, уникальность личности-актера. Когда я работаю по определенным шаблонам, лекалам, я вдруг делаю то, чему не учат в школе. Я – не сторонник разделения «Вот это новый театр, это авангардный, это консервативный, а это нафталинный» – категорически не согласен.

Но есть же, например, Юрий Бутусов…

Это его стиль, его метода, его почерк, его характер, черт возьми! Он так видит. А я вижу по-другому, но мы все равно видим мир. Мы делаем театр на этой земле с этими людьми. С приспособлениями, которые существуют под рукой. Просто кто-то придумал вот такой изобразительный ряд, вот такой образ. Поверьте мне, и в одетом виде можно быть голым.

Играть на российской сцене и вне ее это большая разница?

Даже внутри страны, в России, когда мы выезжаем в регионы, как принято говорить у нас, появляются новые реакции. Это радует, значит зрители нашли, увидели и услышали то, что не услышали в Москве. Есть разница? Конечно, есть, но она небольшая. Почему? Потому что мы можем по-разному играть, но сохраняем так называемую концепцию. Такое вот непонятное слово. То есть, рассказывая истории, я могу сделать паузу короче или длиннее, могу засмеяться или не засмеяться, но саму историю мы рассказываем так, как велел нам режиссер.

Вы очень востребованный артист...

Это правда.

…и тут я встречаю фразу, которая меня поразила: «Раньше я был одержим мечтой, сейчас я одержим другим, как это ни странно, я готовлю свою старость, свою тишину, я готовлюсь к кладбищу». 

Почему?

Потому что я знаю нескольких артистов, для которых момент забвения самое страшное, что может с ними случиться.

Только потому, что они не осознают, что это неизбежно. Все человечество роднит не рождение, не сама жизнь. Мы в рождении разные, и в потоке жизни мы все не похожи друг на друга. Даже если нас табуном поведут по одной дороге, мы будем по-разному шагать, но смерть у всех общая. Мы все умрем. Люди этого боятся, страшатся, они бегут от этой мысли. Зачем убегать от реальности? Я эту реальность осознаю.

Что вас раздражает в дне сегодняшнем?

Суета и ложь. Много врут люди, много придумывают, накручивают друг друга. Вот это и раздражает. Живут как-то неискренно, и главное – врать-то можно, если от этого вранья – польза другим. Но врут, чтобы тебе хуже стало, а им лучше. Корыстный мир стал, корыстолюбив. Так это заметно. И врут, и обманывают, и даже денег не платят. Все химичат, химичат, думая, что я этого не понимаю. Идет какая-то подмена.

Вы много говорите о том, что Он Вам помогает. Все же Божий промысел или судьба, которую мы строим сами?

Впервые сейчас сформулирую, может быть, я и не прав. Я сказал, судьбе не приказывают, с судьбой не спорят, судьбе не потакают. Судьбе нельзя указать, с ней можно только договориться или помочь ей. С судьбой надо дружить. Почему я так рассудил? Потому что я не знаю, что такое судьба, и никто не знает. Мы что-то придумали: судьба, судьба, судьба... А вера – это очень понятное чувство: веришь в то, что делаешь, веришь в человека, в вещь, в жизнь, в путь. Это та опора, которая тебе говорит: «Ты же веришь, иди». Вера – это как раз мотор. Бог – он ведь у каждого свой, по-особому написанный, придуманный, и разговариваем мы все только индивидуально. Есть между нами некая игровая площадка: религия, церковь, мечеть и т.д. Вера мне помогает, это все равно как костыли у мечты. Я мечтаю, я фантазирую, но если верю, то такое ощущение, что я ставлю свою фантазию на колеса и теперь надо ехать к ней. Могут быть препятствия, трудности, затыки, булыжники под этими колесами, но верой ты двигаешь мечту к определенной цели. А судьба – она либо есть, либо нет, либо сложится, либо не сложится. Нет. Верить надо, а о судьбе надо только помнить. Мы даже чаще словом «судьба» прикрываемся, а не реализовываем какие-то вещи. В данном случае я – глубоко верующий человек и мне это помогает, но… У меня есть три кита: терпение, жертвенность и непредательство. Расшифрую: теряя, не жалей об этом, отдавая, не жди ничего взамен. И вера должна подкрепляться этим. Идя к определенной цели или занимаясь каким-то делом, знай, что потери неизбежны.

Вы много теряли в жизни?

Немеренно. Поэтому я любое событие обозначаю чудом. В моей жизни уже нет случайностей, только чудеса.

 

Благодарим за помощь в организации интервью «Русскую гостиную» в Вене и лично Евгению Лумес. 

 

Мнение автора может не совпадать с позицией Редакции

Страница 1 из 2